Оливер её узнал.
※※※
Оливер всё не мог заснуть той ночью.
Он не смог позаботиться о дикарке, ведь та и на порог палатки пустить его отказалась. Но он всё не мог перестать о ней думать: все в лагере скалились ей в ответ, даже не пытались встретить как человека, и ему это до боли напомнило то, как и он сам впервые прибыл в королевство из своего захолустья. Столько издёвок, столько пренебрежения ему пришлось пережить. Только за то, что он был другим.
И он думал... А вдруг и она, просто в глазах остальных другая, но на самом деле такой же человек, как и все? Возможно, ей уже осточертело жить в таком месте, но податься ей некуда.
Сам не зная почему, но Оливер будто бы решил, что это был его святой долг помочь ей. Или хотя бы попытаться.
Дикарка уже спала, когда он проник под покровом ночи в её палатку. Сделать это пришлось хитро, ведь она заслонила вход. Но палатку ставил он, так что знал, в отличие от неё, какая из стен ещё скрывала проход. Он понимал, что делал что-то на грани безумия.
Но, оказавшись внутри, пути назад не было.
Он постарался с собой совладать и набраться смелости. Также не хотелось, чтобы кто-либо из сослуживцев узнал об его визите. Он наклонился к ней, спавшей тихо, свернувшейся комочком, словно зверь, что всем телом даже во сне был напряжён и готов защищаться. Его сердце сжималось от такой картины. Он потянулся к ней рукой, но прежде чем коснулся — её глаза распахнулись.
Оливер закрыл быстро рот рукой, чтобы заглушить тихий вскрик и попятился назад, упав. Одно мгновение — и она с топором у его горла уже придавила его к земле.
— Говорить. Кто послать?
Оливер задрожал, не смея отвернуться от пронзительных глаз дикарки, прожигающих его даже среди тьмы. В нос ему ударил стойкий запах хвои и древесной коры, залежавшегося мха и каких-то крепких настоек. В то мгновение он всё же подумал, что оставалась возможность, что его чрезмерная наивность затмила его разум и на самом деле она не непонятая личность, а действительно дикая и опасная женщина. Он сглотнул. Его губы задрожали, он еле выдавил из себя:
— Никто... никто. Я пришёл... пришёл... — Оливер не знал, насколько хорош словарный запас у дикой Тадаки и знала ли она то слово, что он применил бы, но не знал, как иначе выразить это, располагая очень малым временем, ведь топор так и остался у самой кожи, — подарить. Подарить подарок. Друг.
Лицо Тадаки исказилось в недоверии. Сведённые брови и взгляд, будто она смотрела на олуха, очень хорошо передали её эмоции без лишних слов. Он не знал, что ещё сказать и только надеялся, что она даст ему шанс, и он не помрёт из-за своего любопытства как жалкий мальчишка в палатке женщины. Оливер и не сомневался, что командор даже бы не прервал из-за этого союз с дикаркой и повелел откинуть труп подальше, чтобы не привлекать диких зверей, а кому-то новому взять рюкзак Оливера прежде чем все бы продолжили путь. «Зачем же? О зачем же я пошёл сюда?» — подумал Оливер, но было слишком поздно.
Тадака ещё некоторое время в упор смотрела на него, не моргая. Кажется, даже принюхалась, будто бы его запах должен был ей что-то выдать, но кто же знает? И тут топор отстранился от его шеи и его отпустили. Оливер шумно выдохнул, чувствуя как быстро билось сердце. Словно он заново родился.
Она слезла с него и он смог отдышаться, приходя в себя. И тут он заметил, что она молча так и продолжала на него смотреть. Когда они встретились взглядами, она агрессивно кивнула, махнув вверх топором. Оливер немного опешил, а потом сообразил, что она ждала его «подарок». Он успел об этом забыть за эти мгновения.
— Сейчас... сейчас-сейчас! — бегло ответил он и стал шарить по карманам, когда вспомнил, что упал как раз на один из них.
С трепетом и страхом он вытащил из кармана свою старую деревянную флейту, которую уже ожидал увидеть разломленной — а себя впоследствии ей подстать — но она оказалась цела. На дереве только появилась небольшая трещина.
— Вот, — протянул он ей флейту с улыбкой, но видя как Тадака дёрнулась в сторону, понял, что она не понимала, что это за вещь. Ему стало неловко за свою несообразительность. — Я покажу.
Он знал, что все привыкли к его тихой игре на флейте время от времени, ведь это единственное, что сквозь все невзгоды поддерживало в нём желание продолжать двигаться вперёд, когда в казармах все его гнобили и не терять смелости в пути похода.
Потому он решил, что сможет не привлечь внимания. Закрыв глаза, он еле слышно заиграл свистливую, жалостливую мелодию, всегда напоминавшею ему журчание ручья у дома его родителей. Он чувствовал умиротворение, снова слыша эту мелодию. Он доиграл последнюю ноту и открыл глаза, неожиданно найдя в глазах дикарки что-то новое. Она слушала его с полным вниманием, поражённо и очарованно смотрела на флейту, как будто она была околдована её звуком.