Оливеру в то мгновение она показалась особенно милой, какой-то простой и естественной: способной порадоваться такой простой мелодии. Он невольно улыбнулся. Эта искренность Тадаки позволила ему осмелеть. Он протянул ей в руки флейту.
— Это Вам, госпожа, подарок. Несложно!
Она ещё некоторое время смотрела то на какую-то дудку, способную играть нежную, а не резкую музыку, то на Оливера. В конце концов она опустила топор и взяла флейту из рук мальца.
— Ты есть глуп. Или очень глуп, — только произнесла она, а потом, сразу же вернув расстояние между ними, пошла обратно к своей лежанке.
Улёгшись, она всё ещё рассматривала флейту, но затем строго посмотрела на Оливера. Он понял, что возможность побыть с ней была исчерпана и, ответив тихо:
— Да-да, я пошёл, — исчез так же быстро, как и появился.
Уходя в свою палатку, он не мог выбросить из головы лицо дикарки, когда напускная серьёзность и резкость покинули её. Черты её вдруг стали очень даже миловидными и нежными, непохожими на черты ни одной девушки, что он видел за свои семнадцать лет.
Оливер вдруг понял, что не только любопытство привело его в этот вечер в палатку Тадаки и что... он бы очень хотел после похода узнать её получше и встретиться ещё не один раз.
Он уснул, видя о дикарке такие сновидения, о каких достойные люди не упоминают в обществе.
※※※
— Ты хранила её, всё это время, — усмехнулся он, борясь с неверием.
Чувства захватывали его с головой. Он не мог до конца знать, что же от него нужно было дикарке, но смел напридумать себе, что была маленькая вероятность, что она разделяла его чувства.
— Ты подарил мне её. Оливер, ты Оливер, — проговорила Тадака, всё ещё смотря на молодого мужа.
Оливер, услышав своё имя из её уст, не смог сдержать заливистого смеха.
— Ты запомнила такую мелочь, как моё имя?
— Имя — это не мелочь. Имя — это мы сами, — произнесла Тадака, сведя брови. Она всё ещё не привыкла к тому, что людям, не жившим по её обычаям и в Лесу с детства, такие вещи приходилось объяснять. На лице у неё читалось лёгкое раздражение. — Я помню тебя, я спасла тебя. Потому что ты не был змеёй.
— Змеёй? — вздёрнул бровь Оливер.
Тадака вздохнула, видно, думая, как это объяснить.
— Ты... не был таким, как остальные. Как другие люди. Мужчины.
Оливер был поражён, видя, что Тадаку будто бы одолевало человеческое смущение. Глаза её более не смотрели на него в упор, а руки нервно потирали флейту. Он задержал дыхание. Это был его шанс. Шанс, которого он ждал каждый день этих лет.
Он приблизился к ней. И она не пошевельнулась, не отпрянула.
Он встал вплотную к ней, наркрыв её руки своими.
Теперь он стал чуть выше её, и стоило ей приподнять глаза — их взгляды встретились. В её глазах он теперь читал дикое, словно бы животное желание.
Оливер не смел нарушить это трепетное мгновение лишним словом или вопросом. Он наклонился к ней и нежно коснулся её губ своими. Она слегка отпрянула, поражённая ощущениями от этого странного людского жеста, который она только наблюдала со стороны или изучала посредством книг, — и всё-таки затем, прежде чем Оливер успел отстраниться, потянулась обратно, отвечая грубо и напористо.
Оливер усмехнулся сквозь поцелуй, чувствуя, что Тадака совсем не понимала, что делала, но ему уже было хорошо. Он прикоснулся рукой к её щеке, продолжая нежно и осторожно целовать её и стараясь научить. Сердце его уподобилось барабанной дроби, которую выбивал оркестр в тот далёкий день, ухода их походной группы из королевства.
Они целовались под сенью деревьев, теперь оживших, зелёных и могучих, некоторое время. Пока оба не отстранились друг от друга, чтобы суметь перевести дыхание.
Жар внутри Тадаки только разгорелся с новой силой, Оливер буквально мог это почувствовать. Он не раз видел это в Иссии, но впервые чувствовал сам, взаимно. Его сердце разрывалось. Он действительно полюбил Тадаку тогда и любил до сих пор, но за это время успел сделать такие решения в своей жизни, которые лишили его свободы воли в таких вопросах.
— Тадака, я... я... — он пытался подобрать слова, чтобы объяснить ей что вообще такое женитьба или попытаться оправдаться, почему он вообще на такое пошёл, будучи свободным, в понимании Тадаки, существом, но он не знал, что сказать.