Солдат еле сдержал непроизвольный смешок и сразу же звучно кашлянул, оглядевшись по сторонам. Он молился, чтобы командор не услышал этого. Нужно было срочно перевести тему и он, найдя в сказанном совершенно непонятную фразу, по-простецки спросил:
— Дикарка... это кто?
Толстяк сощурил глаза, улыбаясь во все усы. Угрюмец хмыкнул, отвернувшись и грузно сев на пень, а усач затараторил.
— Все зовут её Тадака, и это она придумала себе имя или ей придумали, не знаю, — он махнул рукой, посмеявшись, — вот только девка безумная. Папаня её кузнецом был в городе, толковый, король его любил. Вот только однажды сам не свой стал. Говорят, оттого что овдовел: жена скончалась от проказы какой, а дочери годов немного было. Службу при короле оставил, кузню закрыл, стал строить избу какую-то в лесу, тратить на это все деньги, да и потом дочку в охапку и, — присвистнул, — видеть их не видели больше. Думали все, померли где, вот только люди его ещё где-то да встречали. Потом уже об избе прослышали от помогавших ему рабочих.
— И чего?
— Да вот, изба всё ещё здесь где-то и есть, — он кивнул в сторону чащи. — Только вот её не найти. И девка здесь. Вот только её тоже сложно встретить. А батька помер очень скоро. Года через два. Невмоготу стало — свихнулся, а там и коньки отбросил.
Странно было слушать об этом всём, будучи уроженцем дальней деревни при королевстве. Почесав затылок, он сошёлся в своих мыслях на том, что не было смысла такую девчонку, но с уст сорвался лишь один простодушный вопрос:
— Так чего она дикая-то?
— А ты представь девчонку одну в лесу, с батькой мёртвым и живыми мертвяками в округе. Ведёт себя как зверьё, думает как зверьё... — толстяк сплюнул. — А людей на дух не переносит. Поговаривают, это они с батькой тут всё начали.
— Говорить-то могёт?
— Могёт, вот только совсем несуразно, — поморщился усач. Потом, заметив, что младший солдат поднёс ему и угрюмцу по чаре эля, схватил свою, отхлебнул и рыгнул, посмеявшись. — Всё, хватит с меня, устал балакать. Увидишь сам. Она должна прийти скоро, командор её, вишь, всё караулит. Я спать.
Усач всучил младшему чару обратно и, пристукнув в грудь на прощанье с угрюмцем, пошёл к командорской палатке: там спали и командор, и усач, и угрюмец.
Угрюмец, всё это время молчаливо слушавший данный спектакль, несколькими глотками осушил чару, вернул её служившему ему солдату и медленно поднялся. Он заметил, как собеседник усача — долговязый, но тугодумный парень, — всё пялился на командора.
— Ты голову себе не забивай этим всем. Лучше подумай, как домой вернуться, а ещё... — он поравнялся со вздрогнувшим солдатом и опустил ему на плечо тяжёлую, как у медведя, руку, — подумай над тем, почему поговаривают, что у твоего командора любопытные долго не живут.
Угрюмца не было, а командор уже непрерывно смотрел в глаза солдату. Парень сглотнул и ощутил, как ему стало жарко среди этого холода.
Не тратя ни секунды, он отвернулся, ссутулился и убрался в дальнюю часть лагеря. Командор запомнил его лицо, но решил, что трус не стоил его времени, и снова стал смотреть в лес. Он сощурился.
«Где же ты, дикарка, где?» — думал он, нутром чуя её приход. Она всегда приходила.
Часть II. «Беги, беги, беги...»
Некоторым временем ранее...
Где-то в самой глубинке Леса рассеивалась среди крон деревьев чёрная дымка, шедшая из трубы домишки посреди ограждения из кольев.
Внутри кузница остывала после работы. Похлёбка и коренья позволили утолить голод, а трапеза была недолгой.
Свет пробивался сквозь щели закрытых ставней, а убранство было небогатой, но просторным, которое состояло сразу же из кузницы да кухни, да спальни. Посреди неё на криво сколоченном табурете сидела низкорослая девушка с распущенными неухоженными волосами, тут и там свалявшимися в колтуны. Она обтачивала лезвие своего топора точильным камнем. Если бы мы могли узнать о чём она думала, то это определённо были бы змеи, чьё шипение доносилось из плетённой коробки, висевшей на верёвке под низким потолком.
«Гадкая девчонка», — шипели они.
«Ты мешаешь, ты лишняя! Тебя не должно здесь быть! Ты борешься с правосудием!»
«Тебя ждёт смерть! Смерть! Смерть! Смерть!»
«Как старика... как старика».
«Как старика!..»
Девушка продолжала свою работу, делая вид, что ни слова не слышала вовсе, но они были очень уверены, что она их понимала.
И змеи решили, что она обязана поплатиться за свою надменность.
Что-то оказалась на в самом верху корзинки и прошмыгнуло наружу, а затем сбросилось вниз.