Аллен приподнял брови — он не то чтобы пытался задерживать их продвижение и единственно торчал тут для того, чтобы обезвредить и привести в трезвость того, кто задерживать как раз-таки старался. Обессиленно хмыкнул, мысленно поставил вопросительный знак рядом со шкатулочкой причудливых мальчишеских странностей и нехотя, но подхватил детеныша другой рукой, осторожно сгружая на привычный для ног пол.
Он был готов к чему угодно — к повторной попытке разораться, к мстящему удару исподтишка, к острым зубенкам где-нибудь на прокушенном бедре, к маневру улизнуть да сбежать, но детеныш только отвернулся, потер себе пальцами передавленное горло в промелькнувших ненадолго синяках и, разлохматив волосенки, струящиеся к лопаткам, буркнув о том, чтобы тупой Уолкер не тупил, а перся следом, потопал по остановившему бег коридору дальше, сконфуженно сопя под шмыгающий нос.
Аллен беззлобно ухмыльнулся. Зябко передернул плечами. Послушавшись, пошел за своим маленьким проводником, впрочем, поглядывая на того всё еще с не необоснованной опаской — мальчонку изредка заносило, он то приваливался боковиной к лязгающим решеткам, то путался в собственных неповоротливых ногах, непонимающе оглядывался кругом, будто напрочь забывая, куда и для чего продолжал продвигаться в этот темный ночной час.
По-своему это нервировало, по-своему — и множечко болезненно нездорово — умиляло, но трогать Аллен его не торопился, опасаясь нового всплеска нестабильной психопатии, да и запахи подгнившего мясца и чего-то тушеного, кислого, рыбного становились всё нагнетеннее и сильнее — значит, до столовой оставалось рукой подать, и тревожиться было почти не о чем.
Примерно через сотни четыре метров страшный железный коридор не то чтобы закончился, но разветвился, и если левое его крыло повело себе и дальше огибать продолжающиеся котельные каморки, то крыло правое, задумчиво нарисовав угол грубоватого подтертого сгиба, вильнуло в образовавшийся зазор, расширилось, провело еще с пять или шесть широких шагов и, преподнеся неожиданный сюрприз, просто взяло да обернулось здоровенным прямоугольным залом, по-воинскому заставленным массивными столами абсолютно одинакового покроя такой же одинаковой прямоугольной формы.
— Это, выходит, и есть она? Столовая? — и без того зная ответ, спросил Уолкер, делая это лишь для того, чтобы разорвать окутывающую цепочными звеньями тишину.
Получил наградой кивок.
Помешкал, пооглядывался, но, поняв, что мальчишка его тревог и неудобств не разделяет, пошел за тем дальше — сквозь буреломы приколоченных к полу столов и стульев, к кормовой стойке и сокрытой за той кухне: если еда где и оставалась, то, конечно же, там, в туманных дебрях поваренного алтаря.
— Знаешь… я никогда особо не думал об этом, но столовая в Ордене впервые вдруг показалась мне, ну… приятной, я полагаю… — прибитым пыльным шепотом позвал он, с одной стороны, желая проложить между ними прежний шаткий мир, а с другой…
С другой, испытывая надавливающую потребность завязать какой угодно диалог, чтобы не чувствовать себя спрессованной мышью в сужающейся, должной вот-вот разнестись на осколки лабораторной банке.
Юу, благо, откликнулся на сей раз шустро.
Шевельнул плечом, легко протиснулся между оставляющими все меньше и меньше свободного зазора выдвинутыми сиденьями, повернул голову, чуть приподнимая порхающие ночными мотыльками брови.
— А с этой что не так? Мне всегда казалось, что она нормальная… Я сюда за лекарствами прихожу с самого дня рождения. И повар тут ничего мужик, хоть я и не знаю, как он готовит.
— Наверное, немножечко не так замечательно, как Джери, если верить стоящим здесь повсюду запахам, но я, честное слово, никак не хочу его обидеть.
— Кто такой «Джери»? — Юу даже сбавил ход, идя теперь почти вплотную, с интересом вскидывая голову на гибкой тонкой шейке, любопытствующе заглядывая в глаза.
Освещения здесь оказалось побольше, чем в пройденных коридорах, предметы не очерчивались, а вполне отчетливо существовали рядом, и Аллен, на всякий случай придерживая мелкого за спину, когда должен был в первую очередь следить за тем, как бы не поскользнуться на захламленном полу самому, с тоже посветлевшей улыбкой отозвался:
— Повар нашего подразделения. Клянусь тебе, что он может приготовить абсолютно что угодно и в каких угодно количествах, и у меня такое чувство, будто он никогда, вот просто никогда не устает. Ну, или прячет в каждой кастрюле по собственному волшебному двойнику, а потому всё у него получается настолько быстро, что не успеваешь даже задуматься: как? Он индус, если что, а еще предпочитает девочкам мальчиков, хоть об этом у нас почему-то и не принято упоминать. Хотя, как по мне, так зря: думаю, ему было бы веселее, имей он возможность спокойно вступать в беседы, когда остальные обсуждают инакополые объекты новых охомутавших страстей…
Вот за каким чертом он брякнул всё последнее — Аллен не понял и сам. Мрачно окрестил себя идиотом, когда мальчонка прищурил глаза в оскале не совсем соображающего удивления. Запнулся о приподнятую каменистую плитку, оторванную от остальной кладки неизвестно чьими такими добросердечными усилиями: прозвенел холод, покатились мелкие камушки, лязгнул съехавшимися ножками покачнувшийся прибитый стол, напоролось на острый заточенный угол прошибленное свеженьким синяком бедро.
Юу, поколебавшись, взглядом ответил понимающим, даже по-своему сострадающим — знал, что такое больно, но, к вящему изумлению Аллена, промолчал, не спросил больше ничего: не то за каким-то чудом сумел осмыслить и сам, что седой экзорцист имел в виду, не то растолковал это исконно по-детскому, по-наивному, не то и вовсе ничего не понял, но почуял или просто решил, что вмешиваться вот именно сюда ему не стоит.
Сохраняя напряженное молчание, они прошли еще с немного: всё те же столы, ржавые ножки под шматками отваливающейся коррозии, скопившаяся в затрещинах пыль, косо наложенные друг на друга плиты, грязные разбитые тарелки на полах, засаленные желтые стулья и столы — наверное, здесь убирались не с вечера, как в Ордене, а с утра, перед завтраком, только люди тут всё равно как будто бы были грубее, неопрятнее, неуважительнее, раз оставляли после себя такой бардак.
Аллен растерянно рассматривал мелкие окошки, просверленные в стенах под самым потолком, но видел, что света из тех не лилось. Да и какой свет, когда они тут в тысячах метров под землей?
Видел пронизанные венами проводов высоченные потолки, высвечивающую побелку, намертво въевшиеся в камень и железо запахи пролитой и просыпанной пищи, со временем приобретающей далеко не самый приятный аромат.
Думал, что больше всего это место похоже не на светлую да радостную комнатку для дружеского приема пищи, а на грубую кормильню при тюрьме строгого режима, и пока лениво да пространно размышлял, пока растерянно косился из стороны в сторону, Юу, поравнявшись с буфетом, обогнул тот, поманил пальцами, нагнулся под пластами свисающей с потолка клеенки, напрочь затмевающей видимость…
И вывел, наконец, на саму долгожданную кухню, запахи на которой задымились куда сильнее, ударили в ноздри и в глаза свежевыжатыми остатками пара, сложились в очертания высоких стальных холодильников, выскальзывающих из звонкой темени то там, то тут.
Кухонный кафельный пол сложился в привычную уже клетку-шаблонку, зачередовался пересечениями шахматного черного и белого, ромбами да перекошенными от длительного разглядывания квадратами. Потянулись жаркие железные плиты, огромные нержавеющие провалы моек, исполинские стенды с посудой и столовыми приборами, завинченные латунные бидоны, кастрюли-великаны, способные вместить сразу несколько мальчишек Юу, ящики, шкафчики, мусорные урночки, до краев забитые отходами подгнивающего забракованного продовольствия. Грифельные доски на стенах, наполовину исписанные мелом — то ли старые меню, то ли какие-то личные заметки, то ли черт поймешь, что у этих ученых, которые пусть и повара, на уме.
Бесконечность сплетенных узлами проводов бытовала и здесь, вдоль стен повыскакивали термосные баллоны, плескался за плотной оболочкой опасный газ, будто и пищу в этом месте изрядно напичкивали им, чтобы…