Сидел на полу, подобрав да скрестив изношенные пыльные ноги, пытался приманить, как сам сказал, огонь, попеременно капая в кучу из надранных да сложенных шалашиком досочек, бумажек и клеенок то одну жидкость, то другую, то третью щепотку белого или красного порошочка, то четвертую — до этого он, изучив все и каждую видимые полки открывшегося нижнего яруса, пособирал всевозможные попавшиеся баночки, флакончики, бутылочки, объявив, что если что-нибудь из этого хорошенько смешать, то наверняка получится развести хороший костер длительного применения, и теперь веселился, теперь, кажется, так по-детски и так по-безумному игрался. Исковерканно улыбался готовым вот-вот расхохотаться или расплакаться сумасшедшим, колдовал, с блеклым кривым смешком заверял, что если ошибиться — всё это может к чертовой матери рвануть, забрав вместе с собой и их. Пошатывался из полюса в полюс часовым маятником, иногда слипался мокнущими ресницами, часто зевал, тер покрасневшие глаза ребрами ладоней, но всё равно старался, и когда Юу все-таки соизволил открыть рот — бумага в шалаше занялась двумя-тремя ярко-синими искрами, что, впрочем, тут же и погасли, оставив в воздухе едковатый запашок неприветливого горелого вещества.
Юу, стремясь исполнить обращенную в призыве отчаянья просьбу и действительно что-нибудь глупому клоуну сказать, посмотрел на выловленную недавнюю тварь — то ли Аллен был таким добродушным, то ли попросту предпочитал есть свежие продукты, но оставлять животину мучиться да тухнуть он не стал: вылил две из трех емкостей в отыскавшуюся в камне кривоватую пробоину, заполнив ту водой примерно до четверти, погрузил туда тварь, и теперь та отчаянно билась, плескалась, лупила рыбьим чешуйчатым хвостом, в то время как рядом с тем шлепали по вспененным волнам шесть человеческих рук, а само изумительно-гадкое тело завершалось лохматой гигантской башкой того, кого седой экзорцист обозвал незнакомой обескураженному Второму «лошадью».
— И что… ты правда собираешься это есть? — с сомнением спросил Юу, скашивая глаза так, чтобы видеть только трепыхающийся хвост и никакой головы с налитыми глянцевой чернотой лупящимися глазами, мучающимися не то паникой близкой смерти, не то паникой прокаженного, не воспринимающего окружающей реальности разума: откуда бы понять, кто чем живет, если говорят эти «кто» совсем на иных языках, если и говорят вовсе?
— Правда собираюсь, — железно уверил непрошибаемый Уолкер, всё колдуя да колдуя над своими огненосными баночками.
— Но ведь она… странная немного. Наверное… — осторожно проговорил Юу, не умеющий быть с самим собой настолько ошеломляюще искренним, чтобы признать, что животину, кем бы та ни являлась, ему попросту жаль, а там, где жалость — лишние причины не нужны. — В месте, откуда ты пришел, их много таких, подобных ей тварей?
Уолкер ненадолго остановился, задумчиво поглядел на притихшее как будто существо, потом — на выжидающего ответа взлохмаченного мальчишку. Посерьезнев, отрицательно качнул головой.
— Не много. Если честно — я вообще их таких никогда не видел и не слышал, чтобы хоть кто-нибудь нечто похожее прежде встречал…
— И что? Тебе не кажется, что это уже ненормально?! Неужели и после этого ты станешь ее…
— Мы, — перебил его чертов гребаный солдатишка, такой же невыносимый, как и застрявшая в заднице колючка. — Мы с тобой оба станем ее есть.
Вот здесь Второго накрыл липкой ладонью задувающий на ухо кесаревый ужас.
Вытаращив глаза, брезгливо перекосившись и высунув в неприязненном отвращении язык, стремительно покрывшийся едкой слюной не голода, а желания хорошенько выблеваться, мальчишка отполз назад, протестующе вскинув руки, и та из них, что левая, страдающая весь недолгий, но мучительный путь, оторвалась обратно, с глухим шлепком хлопнувшись на пол, чтобы из плеча, пронизанного импульсами ослепляющей адовой боли, снова потекла ненасытная кровь.
Юу, согнувшись пополам, глухо ругнулся, зычно матернулся, подхватил несчастную конечность дрожащими испитыми пальцами. С бешенством подтащил ту к себе, обматывая кочующей туда-сюда грязной рубашкой Уолкера, разбросанной и разодранной на более мелкие куски между его руками и ногами. Порадовался, что хотя бы нога держалась, не доставляя добивающих проблем, и только после этого, ощерив зубы, угрожающе рыкнул, предупреждая от потянувшегося навстречу встревоженного касания:
— Пошел бы ты в жопу! Я не буду это жрать! Тебе надо, ты и жри, извращенец двинутый! Не стану я жрать ничего, что двигается и лупится на меня своими сраными больными глазами!
Сучий Уолкер, вроде бы весь такой мягкий и сострадательный, когда не нужно, когда сам того зачем-то хотел, оставался до беспамятства несгибаем. Более того, сучий Уолкер даже бровью не повел на все остереги и отказы, и почему-то именно сейчас его поганому кострищу приспичило развестись, разгореться, колыхнуться ядовитым неоном вскармливающего самого себя пламени да зародиться мгновенно обдавшим жаром пожаром, озлобленно терзающим всё, что в него соизволили откупом да выкупом зашвырнуть.
Уолкер ликующе потер одну о другую ладони, быстро потянулся вкось и в сторону, откуда подтащил отодранные загодя от мебели деревяшки, расщепил те на прутья да принялся любовно подбрасывать в пекло, вскармливая то до истинно пугающих размеров и лилово-розовых искр, окрашивающих стены в пролитый киршчер.
— Ты будешь ее есть, славный, — наконец, когда Юу уже почти поверил, что тот обо всем позабыл своей тупой одурманенной башкой со старческой мозговой проплешиной, отозвался господин экзорцист.
— Не буду! Не буду никогда и ни за что! Только вы, уродливые человечишки, способны пихать себе в брюхо такое вот говно, которое еще только что было живым! Не буду я ни черта! И на хер пошел! Подавись!
— Будешь! Я сказал, что ты тоже такой же человек, как и я! — когда этот тупой Уолкер начинал белениться, злиться и повышать голос — Юу против воли пришибало по оглушенной голове крепким внутренним ударом, а седой, сука такая, то ли не видя и не соображая, чем его переменчивые настроения оборачиваются, то ли, наоборот, прекрасно видя и понимая, а оттого стараясь еще больше, еще лучше, чтобы уже наверняка, продолжал: — Мне нужно, чтобы мы оба с тобой смогли выбраться отсюда живыми и способными еще хоть немного продержаться в случае отправленной за нами погони. Поэтому, милый мой, даже через все твои «не буду» тебе придется поесть — и даже не думай рассказывать мне, что еда не придает тебе сил. Если бы я мог отыскать чего-нибудь иного, более приятного на вкус и на внешность, я бы с радостью тебя этим накормил, но ничего иного мне здесь взять негде, поэтому выбор очевиден и дискуссия окончена. Ясно тебе?
— Не ясно! — злобно поджимая губы, прошипел разбереженный на все усы-шерстинки-коготки звереныш-Юу. Подавляющее хозяйское обращение ему тем меньше нравилось, чем больше он успевал привыкать и к другой, противоречивой стороне паршивого Уолкера, и теперь бесился, сжимал кулак, плевался подморской Гидрой и раздраженно психовал на собственную бесполезную руку, не желающую просто взять и прижиться, а всё присобачивающуюся кожей, всё срастающуюся хрящом, а потом опять трещащую, отторгающую и отваливающуюся прочь. — Здесь… Здесь — ты же сам это видишь — полным-полно хреновых таблеток! Я могу подыскать для себя что-нибудь из них! Не знаю, что именно, но что-нибудь же сожрать можно! Это куда лучше и привычнее, чем пытаться проглотить кусок от твоего уродца! Поэтому просто оставь себе его целиком — тебе же лучше будет, ты же на него голодными чокнутыми глазами смотришь, — а мне дай поесть проклятых таблеток!
Вот здесь непонятливого кретина-Уолкера совсем переклинило; нездоровые румяные пятнышки, точно короста на загнивающем больном, высыпали на его лице, пальцы хрустнули суставами и перемкнувшими очертившимися жилами. За две секунды седой гад, ухватившись за лодыжку, нагнал его, навис, поменял руки и взялся за натянувшийся воротник, грубо и требовательно дернул на себя, едва при этом не придушив. Накрыл ладонью вспыхнувший неожиданной мигренью затылок, фиксируя пойманную голову так, чтобы уже не вырваться, если только не хочешь сломать шею, но хотя бы идиотской неудачнице-руке отвалиться в энный раз не позволил — сжал ту прежде, чем сам Юу потерял контроль, подстраховывающе удерживая за стык узла да тряпки.