— Послушай, славный мой… Я ведь сказал тебе, что никаких таблеток ты больше не получишь. Вообще к ним не притронешься, понятно тебе? Никак, никогда, если не решишь, конечно, чем-нибудь заболеть, и нам не потребуется помощь настоящего лекарства. Но до этих самых пор лучше прекращай со мной спорить, договорились? — Смотреть в эти его горящие абсентовые глаза так близко, так тесно, так странно, так терпко — было головокружительно и кисло, как кисло бывает во рту после прополоскавшей тот молочной сыворотки, но Юу, поджимая губы, смотрел, Юу держался, Юу злился на собственное гнетущее бессилие, из надломанных сил терпел. — То, что ты привык употреблять в качестве пищи — ненормально, я ведь не раз и не два пытался тебе это объяснить, и ты сам начнешь чувствовать себя гораздо лучше, если приучишься есть пищу куда как более полезную. Догадываюсь, что ты в это не поверишь, но она и тебе, и твоему организму, который будет еще долго-долго расти, нужнее, чем ты способен вообразить.
— Да чем она может быть полезна, дурила?! Что полезного в этой гребаной уродине из гребаной грязной лужи?! Что полезного в том, кого для начала, чтобы сожрать, нужно убить?! — вот это, последнее, слетело с губ совершенно само по себе, оборвавшись позором в пропасть еще даже прежде, чем Юу успел более-менее опомниться. Обожгло язык, ошпарилось о нёбо, отразилось изумлением на дне вельветовой глазной синевы, мелькнуло разгадкой по коже чужого погрустневшего лица, и Второй впервые более-менее ясно осознал, в чем крылась его чертова нарывающая проблема. — Я не хочу жрать труп! Не хочу жрать того, кто вот там вот булькает, и кто такой урод, что смотреть страшно! Не хочу, чтобы ты зарезал его только для того, чтобы впихнуть в твое или мое брюхо! Чем ты тогда лучше тех, кто издевался надо мной?! Зачем вам обязательно нужно пускать кому-то кишки, чтобы продолжать жить самим?!
В серых зрачны́х стекляшках что-то переменилось, смягчилось, покрылось оттаявшей хрупкой рябью. Рука на затылке стекла ласковым движением на дрогнувшую спину, погладила кончиками пальцев между крылышек-лопаток, задумчиво коснулась выпирающих косточек холмистого ломкого позвонка.
— Так тебе, получается, жалко его, хороший мой…? Ты так яростно отказываешься есть то, что я тебе предлагаю, потому что жалеешь это существо?
Юу, приоткрывший было рот, тут же захлопнул тот обратно, в смятении сообразив, что выдал себя с поличным, когда сам так до конца и не принял за глупым скукожившимся сердцем подобного рода уязвляющей слабости.
Растерянно покосился дурацкому прозорливому Уолкеру за спину, пересекся взглядом с тупой животиной, снова высунувшейся наружу и разметавшей хохолок торчащей дыбом непромокаемой гривы пегого, наверное, оттенка. Скребнул зубами, чувствуя, что идиотский экзорцист прав, в то время как сам он вовсе не должен был жалеть какую-то безмозглую, ничего не значащую для него тварь. Не должен был, и всё тут!
— Нет, — хлёстко буркнул он, торопливо отворачиваясь, складывая на груди руки и прикусывая с внутренней стороны вспыхнувшую щеку. — Никого я не жалею, идиотище. Мне вообще наплевать — делай, что хочешь, и жри, кого хочешь, но я этого есть не стану. И хватит уже ко мне с этим лезть! Иди, жарь свое дерьмо и отвали!
Стараясь не встречаться с подчиняющим безвозрастным лицом опасного придворного клоуна, ночами танцующего на порфирных поднебесных трапециях, он услышал, как шелохнулись одежды, как треснул проглоченной деревяшкой пумовый огонь. Как взметнулись к потолку шипящие, точно пролитое свечное сало, искры, а знакомый снежный голос проговорил:
— Сожалею, славный, но есть тебе придется всё равно, как бы мне ни хотелось тебя от этого отгородить. Постой, постой, не злись раньше времени, подожди минутку! Давай сделаем с тобой так: пока я вожусь с нашим уловом — ты полазаешь немного здесь в округе и если отыщешь что-нибудь съедобное — сможешь съесть это и не трогать навязанную мной рыбу. Если это, конечно, рыба… Такой расклад тебя устроит?
Юу неуверенно приподнял набухшие синяками глаза, исподлобья поглядел на дурного Уолкера, заранее уверенный, что все его новые словечки — один сплошной подвох, и ничего съедобного он здесь, в заброшенном погребальном зале для погребальных театралий, не отыщет, но…
— Устроит, — упрямо пробормотал он, всем своим видом показывая, что в лепешку разобьется, голову потеряет и руки оторвет, но утрет чертовому придурку грязный вселезущий нос, хоть и ничего, наверное, на самом деле не утрет, потому что ну куда ему тягаться с Его Величеством Белым Шутом.
Уолкер, читая, должно быть, все и каждую его оглушительно-громкие позорные мысли по дрожащим зрачкам и влажным белкам, удовлетворенно кивнул. Посидел так немного, погладил мальчишку по слипшимся волосам, пусть Юу и пытался норовисто дергать головой, сбрасывая с той настойчивую руку, и уже перед тем, как все-таки отпустить на охоту, разжегшую в крови такое редкое азартное предвкушение, непреклонно предупредил:
— Только учти, что покидать пределов этой комнаты ты ни в коем случае не должен, славный; если я буду звать тебя — откликайся немедленно, иначе на этом всё закончится, и я силой впихну тебе в рот эту рыбу, можешь не сомневаться. — Юу перекосился, скривил и приоткрыл от вопиющей наглости рот, но слушать, конечно же, его никто не стал, затыкая дальнейшим потоком блудливых словоизлияний, постепенно — звук за звуком — оборачивающихся откровенной металлической угрозой: — И что бы ты ни нашел, что бы ни посчитал пригодным в пищу — для начала ты должен принести и показать это мне, понял? И чтобы не смел ослушиваться. Это ты можешь мне пообещать? Если сдержишь свое слово, я, в свою очередь, сдержу перед тобой свое. Думаю, так будет честно?
Юу в недовольстве поморщился. Притопнул от пламенеющего внутри раздражения пяткой. Хотел, отчаянно хотел послать зазнавшегося ублюдка и обязательно заверить, что сделает всё наперекор, с точностью наоборот, но…
Ясное дело, не смог.
Теперь уже, когда практически согласился ему принадлежать, отправляясь сквозь пекло и медность кровавых подземелий, не смог, а потому…
Потому, прокляв всё на свете, просто и разбито кивнул, продемонстрировав высунутый язык и средний вытянувшийся палец. И, немного помешкав, проигнорировав еще один мягкий смешок, добавил для пущей надежности:
— Обещаю я. Что бы ни нашел — принесу и зашвырну тебе этим в рожу так, чтобы у тебя никогда больше желания покомандовать не возникало. Идиот…
Идиот, ну идиот же!
Потому что кто, кроме распоследнего закоренелого идиота, стал бы вот сейчас, когда его не то что пытались оскорбить, а мысленно загоняли и забивали ногами мордой в свинскую грязь, старательно в ту поверху мочась, так глупо и так искренне улыбаться?
В заброшенном подземном атриуме, где доступного пространства для изучения оказалось намного больше, чем Юу изначально представлялось, теперь пахло жареной плотью так тошнотворно ярко, что Второй, едва только рука стала держаться и прекратила выпадать из плеча при каждой удобной возможности, забрался по стойкам из рядовых стульев на самый верх, где ненадолго замер, с легким удивлением оглядывая непонятное для него место прищуренным волчьим оскалом.
Уолкер сказал, что так должно выглядеть залу театра или оперы, объяснив, что это такие заведения, где всякие разные люди выступают на сцене перед людьми другими — поют, танцуют, играют придуманные или в реальности случившиеся роли, одеваются в нарядные платья, пытаются рассмешить или заставить расплакаться. В общем, развлекают чертову зажратую публику, а чертова зажратая публика, если еще не совсем махнула на светские рауты рукой, платит за это деньги, и Юу долго не мог понять, зачем кому-то мог понадобиться такой откровенный фарс, где все друг другу изначально лгали, на что идиотский Уолкер тонким-тонким раскушенным намеком припомнил недавнего Аладдина. Прыснув, пропел, что так называемому Второму тоже очень и очень хотелось дослушать до конца начатую фарсовую историю и что он, исходя из этого, вовсе не чужд ничему человеческому, сколько бы ни пытался уверять или уверяться в обратном.