Всё.
— Я… ты знаешь, я… — голос Юу сбивался, голос Юу тоже капал слезами фронтовых настурций, голос болел, а Аллен ждал, ждал, ждал, бесконечно теперь ждал. — Я не хочу возвращаться туда. Никогда не хочу туда возвращаться. Я думал, что не могу уйти, что… так для чего-то нужно. Чтобы я оставался, чтобы терпел, чтобы стал тем, кем они хотят меня увидеть — а я ведь знал, что рано или поздно всё у них получится, как бы я ни сопротивлялся. Думал, что ты врешь мне, потому что попасть во внешний мир отсюда невозможно. Думал, что ты всё равно уйдешь один, без меня, так какая разница, где мне быть, если так или иначе придется торчать в одиночестве…? Думал, что ты просто идиот, вбивший себе в голову, будто должен непременно меня спасти, чтобы потешить свое чертово себялюбие, как сделали бы, наверное, все остальные на твоем месте, сумасшедший ты психопат…
Аллен, не укорив ни словом, ни взглядом, и так всё услышанное прекрасно зная и чувствуя, лишь тоскливо улыбнулся. Накрыв мальчишескую руку второй ладонью, окутал ту греющим коконом, выгладил большими пальцами венозное запястье. Спросил, чуть шевеля хранящими тишину губами:
— А теперь? Как ты думаешь теперь, хороший мой…?
— Думаю, что ты всё еще непроходимый идиот, и угораздило же меня с тобой связаться… — как будто бы недовольно пробурчал всклокоченный разрумяненный детеныш. Приподнял голову, уперся об острые локти. Помешкав, сел, потерев ладонью ноющую шею. Ухмыльнулся, показав кончики глазных зубов. Фыркнул, пряча под оскалом ту редкую, воистину бесценную улыбку, которую так и не научился толком рисовать. — Но идиот хотя бы понятный. Мне понятный. Приятный вот тоже… Такой, которому уже не получается не верить, даже если и продолжать себя заставлять. Да и здешние идиоты будут порядком тупее тебя, пусть хоть вечность корчат из себя всезнающих божков. Поэтому я… я хочу…
— Славный мой…?
— Заткнись! Я сказать пытаюсь… Не перебивай! Я стараюсь сказать, что хочу уйти отсюда… с тобой. И пойти дальше тоже… с тобой. Вот. Понял…? — Аллен удивленно сморгнул. Открыл было для поспешного ответа рот, но сказать так ничего и не успел: — Так что не вздумай меня предавать, ясно? Раз уж взялся, раз уж влез, куда влезать никто не просил — то теперь и терпи, спаситель ты хренов… Мне без тебя деваться некуда. Идиот. Я… Эй! Что ты… делаешь…?!
От ладони, улегшейся на щеку и заставившей повернуть навстречу раскрасневшееся вмиг лицо, чтобы встретиться взглядом во взгляд, Юу передернуло, взбудоражило, немножечко свело с ума, захлестнуло соком керасунтских раздавленных ягод, обрывая все оставшиеся на языке звуки в бессвязный сорванный лепет. Глаза потемнели. Губы мгновенно наполнились спелостью виргинской дурманной черемухи в багровом пуху.
— Ясно, хороший, славный мой, — без всякого сомнения, без малейшей попытки переспросить или задуматься, ответил клоунский рот. Ответил так серьезно, так упоительно и так вдумчиво, что Юу передернуло, поразило, проткнуло острием летающего китайского ножа. — Я обещаю тебе. Обещаю, родной мой, обещаю. Обещаю, что никогда не покину, что навсегда останусь рядом, даже если ты вдруг решишь, что по той или иной причине не хочешь видеть моего лица. Что покажу тебе весь тот чертов упоительный мир, которого ты был лишен. Обещаю, славный… Просто доверься мне. Я вытащу тебя отсюда. Чего бы мне это ни стоило — я вытащу тебя, клянусь.
Мальчонка покосился краем взволнованного глаза на переползающие по щеке пальцы, поежился под ощущением поглаживания за смерзшимся ухом. Не желая так быстро терять голову и вконец становиться покорной кукляшкой, пробурчал, воинственно напоминая:
— И себя не забудь! Себя тоже вытащи: я же сказал, что никуда без тебя не пойду, так что не смей забывать и о себе, дурище. Это тоже ясно?
— Это тоже ясно, — на этот раз с улыбкой, со смешком, с возгоревшимися внутренней негасимой подсветкой снеговыми радужками. С пальцами, что, потеряв последний стыд, поползли на шею, оплелись, принялись щекотать, забираться под колчанчики выпирающих ключиц-жемчужин, пока на днищах зрачков разрасталось поле проигранной битвы, пока вспыхивали светлицы, и выражение шута приобретало совсем иные оттенки, желания, мысли. — Это тоже ясно, славный, мой замечательный, хороший…
Неладное, пугающее, нагрянувшее слишком неожиданно, если оно все-таки не было плодом его галлюцинаций и собиралось случиться наяву, сбитый с толку Юу почуял только тогда, когда ладонь чокнутого принца-Уолкера улеглась ему на грудину, после — на живот. Вынудила тот мгновенно вжаться, тело — прогнуться и мелко затрястись дрожью опасного предвкушения; пальцы, ярея в игнатовом огне, переместились на бок, пересчитали кости, перебрались на спину, дернули к груди клоуна, готового, кажется, вот-вот сорваться, натворить черт знает чего, но чего-то, что тем не менее пугало, настораживало, говорило: не сейчас, не здесь, не в этот час, не в этом краю. Чуть позже, чуть потом, а пока — лучше уходи. Пока — лучше постой.
Наверное, поэтому, хоть Юу и безоговорочно доверял ему, этому пропащему скомороху без судьбы и дороги, ладони его сами, не спрашивая дозволения, уперлись в чужую грудину, сложились кулаками, попытались отпугнуть, уверенные, что ничего не получится и Уолкер всё равно, решившись на последний нырок, продолжит напирать.
Тот как будто бы и продолжил, тот, вопреки всем потугам, склонился ниже, мазнул губами по горящей щеке, спустился теплой влажностью на изгиб шеи. Прихватил зубами взошедшую крапинками-крапивницами кожу, забрал ее в рот, пососал, смазал касанием языка, с требовательностью провел костяшками по послушно выгнувшемуся позвоночнику, сорвал с мальчишеских губ первый растерянный полустон, заслужил несколько полосатых борозд вдоль оголенной кожи, знакомящейся с остриями ноготков-лопаточек, а потом…
Потом вдруг отступил, отстранился, отпрянул сам.
Что с ним произошло, что вообще только что произошло — Юу не имел ни малейшего понятия. Что случилось с его собственным телом и почему оно так мученически запросилось обратно да навстречу — тем более; о том, что могут представлять из себя человеческие отношения в разрывающем плоть и дух апогее, второму апостолу, не подразумевающемуся быть обыкновенным человеком, никто объяснить не постарался, и мальчонка, освещенный пробудившимся внутри солнцем Давида, теперь понятия не имел, ни что ему следует делать, ни называлось ли случившееся чем-то нормальным или ненормальным, ни почему ему так душно, стыдно, липко и трудно смотреть в серые, затянувшиеся поволочным стоком дождя укрощающие глаза.
Бормоча себе под нос, отдергиваясь от источника чересчур личных откровений, кусая губы, он, пятясь да обнимаясь продрогшими руками, отшатнулся к срезам труб, что, закружившись сенными обрубками, образовали некое подобие созданных самой природой садовых клумб, если бы только мальчик Юу знал, что такое эти самые «клумбы» есть. Втиснулся под пристальным догоняющим взглядом в зазор между одной и другой стенкой, и лишь после этого, растерянно поводив ладонью по кусочкам сдохшего губчатого мха, с сомнением, всё еще не решаясь поднять лица, сипло буркнул:
— Так… так делают все люди…? Как ты… делал сейчас? То есть… со мной никто ничего такого никогда делать не пробовал и не говорил, что делать это нужно. Ты ничего не попутал, идиот…?
К его раздражению, Уолкер, до этого тоже напряженный и перекошенный на бледную, задыхающуюся пожаром физиономию, непонятный, новый, другой хренов Уолкер, приподнялся на колени и, в который уже раз за четверть несчастного часа поддавшись пороку рассудка, прямо на них, не потрудившись подняться, пополз к нему. Дополз, небрежно отряхнулся от прицепившейся травы, ухватился обеими руками за обе же трубы, отрезая весь обратный путь для пойманного в мышеловку звереныша. Прищурился. Нарисовал ободком рта нечто очень пакостное, каверзное. Как будто бы голодное и только посредством огромного труда способное назваться улыбкой.
— И замечательно, что не делали, — сходу заявил почему-то он. — Боюсь, в ином случае, если бы все-таки делали — я был бы очень и очень недоволен. И сейчас бы, радость моя, даже не подумал бы остановиться.
— Это еще почему? — Юу в самом деле не понимал.
— Потому что это нечто очень личное, чему допустимо происходить только между двумя людьми, питающими друг к другу теплые светлые чувства, с их обоюдного согласия и желания. Вот скажи, славный, тебе неприятно, когда я тебя трогаю?