Аллен сморгнул. Сосредоточенно провел по губам языком, поморщился от окутавшей те сигаретной гари, закашлялся ударившим в лицо дымом, спровоцировавшим приступ пересекших железную грань слез…
— Сделай бум, тупица. Бум.
— Бум?
— Бум. О том я и толкую. Подорви всё к чертовой матери на воздух. Никакого подразделения, никакой лаборатории, никаких Вторых, никакой скотобойни. Подорви. Пусть ищут настоящих людей, а не насилуют мертвецов — некрофилия, знаешь ли, никогда не приходилась мне по вкусу. Не хватает в ней, что ли, эстетики… Так что бум. А после — хватай мальца и вали. Не в Орден, не к нашим дорогим экзорцистам, а просто куда-нибудь вали. Жить вали. Этому я и пытался тебя научить, безмозглый ты ученик…
Аллен, откашлявший из горла комок пыльной гари размером с беременную мышь, начал смутно, но вспоминать, сжиматься изнутри липкой пеной набежавшего страха, давшего протечку из главного сердечного клапана, но едва ему стоило пошевелиться, как чертов учитель, пожелавший на сей раз не показывать наглой рыжей морды, развернул его за схваченную шкирку, толкнул в спину, отвесил под зад болезненного пинка тяжелым кованым сапогом…
И пока Уолкер рычал, пока матерился, ругался и выл, не в силах остановить завертевшей инерции, пока пробивал головой иллюминатор и пробкой пролетал между зажженных в сумерках эркеров да склонившихся над библиями капелланов, пока хватал ртом озимый ветер и тушил окурками слезы, на ухо его, преследуя лётным рыжим ястребом, всё нашептывало и нашептывало сигаретно-осеннее, корчащееся да смеющееся над удивленными китайскими старушками:
«Бум, тупица. Сделай бум.
Бум».
— Может, ему стоит подключить хотя бы капельницу…?
— Ты издеваешься, или как? Знаешь же, что за нарушение приказов мы вылетим отсюда быстрее, чем даже за воровство: и ладно бы еще просто вылететь — так не отпустят же, самих на опыты пропустят… Не делай вид, будто не знаешь! Слышал, что сказала Тви Чан? Усыпить, парализовать и изъять Невинность вкупе со всеми жизненно важными органами, пока тело сохраняет остаточную дееспособность. Следовательно, последним извлекается сердце, первым — мозг. Так что убирай отсюда свою чертову капельницу, для чего ты ее и в самом деле приволок, идиот?! Я же сказал, что мы не спасти его пытаемся, а убить!
— Но он же… это же живой… экзорцист…
— И что с того, что экзорцист? Мало мы их, что ли, повидали?
— Нет, но… он же еще живой… и я просто… не понимаю…
— Чего ты не понимаешь? Господи, говори быстрее или затыкайся и не смей больше раскрывать своего тупого рта! Не видишь, что я и без тебя нервничаю?! Думаешь, раньше мне приходилось кого-то потрошить?! Вскрывать? Резать? Почему только в пару должны были назначить именно тебя…
— Зачем отбирать Невинность у живого экзорциста, чтобы пересадить ее кому-то другому, кто снова, как и Юу, как и все остальные до него, не покажет никаких результатов? Положительных, в смысле. Зачем всё это? Оно же… нелогично… странно… неправильно… Этот человек, он ведь Аллен Уолкер?
— Да откуда мне знать?! Он, не он — какая разница?! Не знаю я никакого Уол…
— Зато я знаю! Я о нём много раз слышал — он спас когда-то Сузи, моего приятеля с поверхности! Видишь седые волосы и шрам? Он такой один, совсем еще юный, а выглядит, будто старик — говорят, это всё проклятие. О нём ведь почти все знают, кто хоть больше половины года проработал на Орден. Он стольких людей спас, скольких не спасал ни один другой черный монах, и он сильный, давно прошел критическую метку, а еще человечный и добрый, с хорошим чувством юмора, хорошим аппетитом и хорошими манерами, единственный ученик генерала Кросса, если мне не изменяет память… Чего такого страшного он мог сотворить, чтобы нужно было его уничтожать?!
Первый голос, трескающийся статикой зубной раздраженности, промолчал; звякнуло стерильное железо, зашелестела белая грубая ткань, вспрыснула в ощерившийся проколотый кислород тугая струя, скрипнула натянутая на кожу эластичная резина с запахом спиртового формальдегида.
— Те этажи, что над нами, болтают, будто он пытался увести отсюда Юу, хоть и сам я этого не застал…
— Юу…? Того чокнутого пацана с бешеными глазами? Ну и что с того? Тебе-то какое до него дело?
— Господи… Ты же сам видел, как они издеваются над ним! Я ничего не понимаю насчет всей этой чепухи со Вторыми или Третьими, с переселением Невинности и прочих ритуалов, называемых у них «священными», но ведь он всего лишь мальчишка, ребенок он, черт возьми! То, что они заставляют его умирать по десятку раз на дню — это… кошмарно, понимаешь ты хотя бы это? То, что держат здесь же, поблизости совсем, трупы тех, из кого изымают клетки и пересаживают в этих детей — еще кошмарнее! Будь я…
— Что? Что еще?
— Будь я сам посильнее, я бы тоже попытался увести отсюда этого мальчишку, попытался бы вынуть из чанов остальных детей. Я уверен, если господин Уолкер не натворил больше ничего, кроме этого, то он ни в коем случае не заслуживает ни смерти, ни того, чтобы мы с тобой сейчас стояли над ним и продолжали всё это обсуждать, думая, как бы поскорее всадить иглу! Ты же сам видишь, что он самый человечный из всех нас, и неужели за это…
— Да не знаю я ничего! Не знаю, понял?! Что ты ко мне-то привязался?! Я всего лишь выполняю свою работу и слышать этого всего не хочу! Нет мне дела ни до этого Уолкера, ни до их мутировавшего мальчишки! Прекрати скулить! Пожалуйста, я прошу тебя, просто прекрати ныть, захлопнись и помоги мне: в нашей компетенции делать то, чего от нас требует начальство, а не пытаться размышлять об истоках справедливости или благородства. Мы живем не в эпоху рыцарства, наши риттерсалы совсем иные, поэтому заткнись. Заткнись, чтоб тебя, и подай мне этот проклятый шприц!
— Но я не… я не могу, я… Мне жаль его… Я же чувствую, я вижу, что это не… неправильно это, как ты не…
— Кончай ныть! Не можешь ты — смогу я! В этом не должно быть ничего сложного: так же просто, как усыпить собаку. Да, всего лишь большую уродливую собаку, выброшенную на свалку и заражающую своими болезнями людей. Только не надо стонать, будто ты никогда не убивал и их — я сам видел, так что можешь даже не пытаться. Этот твой Уолкер тоже никакой не человек — ты сам это поймешь, если пошире раскроешь глаза: погляди, какое страшилище. Он же самим Богом прокажен! Они, эти сраные экзорцисты — как пить дать чудовища, созданные не Господом, а Дьяволом, а люди всегда убивали чудовищ, даже если до этого брали их на службу. Это тоже часть любимого тобой рыцарства, болван: завалить монстроидную тварь, выпотрошить ей кишки, украсить отрубленной башкой королевскую башню, получить награду и вкушать безбедную жизнь в пьянках, бабах и весельях. Если поторопимся разобраться с ним поживее — еще сможем успеть на экзекуцию неудавшегося образца и…
Потряхиваемая изнутри рука, занесшая шприц для добивающего удара — такого же благородного, как и ружейный выстрел в вышедшего к водопою невинного зверя — в пышущее драконье сердце, секирой ярмарочного палача обрушилась вниз, целясь смертностью иглы в раздутую синюю артерию, и почти тут же, за половину секунды до взрыва, в растерянности остановилась, конвульсивно дрогнула, скривилась и застыла стекающим наконечником, перехваченная острыми саблями длинных когтей, связавших надломившееся мужское запястье.
Выпущенный на волю шприц, звякнув, свалился на пол, покатился кривой дугой, ударяясь боковинами, под стол; лицо человека под зеленой эфирной маской исказилось, распахнулись в ужасе насыщенные карие глаза, встречаясь с глазами иными — серыми, льдистыми, цинковыми, хранящими стекольное венецианское безразличие.
— Это вы здесь чудовища, господа рыцари, а не мы, — индевело, со скрипом снега на зубах, прорычал монструозный дракон под изношенной шкурой экзорциста, поднимаясь, тянясь вперед, навстречу, стискивая корячащуюся руку так, чтобы кости хрустнули, ращеплились, вырвались из пазов, пробили болезненную серую кожу и брызнули спелыми каплями горячей тугой крови — почти как у Юу, почти как у призраков, которым приходилось терпеть каждый день лишь ради того одного, чтобы бессердечные перековерканные ублюдки смогли поразвлекаться, грезя таинствами великой святой войны.