— Отстаёшь от жизни «отец», — я проглотил последний бутерброд. — Вчера отстрелялся за десятилетку. Представляешь, прихожу на экзамен, весь на измене, на нервах, кулаки чешутся, не знаю ведь ни хрена. Ну, думаю всё, сейчас покажет мне вредный проверяющий из ГОРОНО, как шведы в тринадцатом веке на Чудском озере в хоккей играли. Захожу, а там новый мужик из министерства, того первого куда-то в другую северную область отправили проверками заниматься. А этот оказывается преданный болельщик «Торпедо», и он с порога сразу же задаёт вопрос: «Как тринадцатого сыграете с «Химиком» из Воскресенска». А я ему: «Хорошо». А он: «Предлагаю товарищу Тафгаеву поставить за все предметы за десятый класс, оценку четыре».
— Что ж ты не сказал — отлично? — наконец-то хитро улыбнулся Иосиф Львович.
— Дурак был, исправлюсь, — хохотнул я.
Вдруг в помещение аэровокзала приятный женский дикторский голос сообщил, что совершил посадку самолёт Омск — Горький. И мы с начальником поспешили в тот отсек, где толкался народ, встречающий пассажиров.
— Где он там? — Подёргал меня за рукав плаща Шапиро.
— Вон вижу абалдуя, шлындает, — ответил я, высоко вытягивая голову из толпы. — Наверняка что-нибудь учудил, вот и опоздал на день.
— Так может если он такой-сякой, то не стоило его вызванивать? — Забеспокоился начальник команды, которому часто приходилось разгребать за хоккеистами их житейские косяки.
— Пока он молодой его можно если не перевоспитать, то немного поставить мозги на место, — сказал я и подумал, что может быть Шапиро и прав, и хлебну я из-за этого пацана в ближайшее время вдоволь.
— Ты что ль Александров? — Улыбнулся Иосиф Львович, увидев перед собой не монстра, которого я описал, а обыкновенного студента ПТУ с симпатичной открытой улыбкой, пусть и коренастого, но невысокого.
— Здрасте, — поздоровался паренёк, у которого красовался фингал под левым глазом.
Одет он был в простенькие брюки, ботиночки отечественного производства, чёрный ручной вязки свитер и серая болоньевая куртка длинной по самую «погремушку».
— Вещи, наверное, надо получить? — Спросил Шапиро.
— У меня всё с собой, — улыбнулся Боря Александров, показав небольшую сумку в руках.
— Это хорошо, — заметил я, а то в мою «Победу», ни хрена ничего не влазит, — это я уже сказал начальнику команды и протянул ладонь для рукопожатия Борису. Потом я сжал его руку так, чтобы лицо паренька покраснело от натуги. — В хорошую команду ты попал, малыш. Работаем сейчас по новой бразильской системе. Все тренировки фулл-контакт с железными клюшками и со свинцовыми крюками. Кравища по льду льётся рекой, уже трое парней из команды в больнице лежат с переломами разной тяжести. Тебе понравится, — прокашлялся я и повёл своих спутников в машину. — А вчера я одного так в борт впечатал, что у него позвоночник в двух местах треснул. Мы и тебе вторую группы инвалидности сделаем. Не переживай, домой вернёшься с почётной грамотой и в кресле каталке.
Александров вдруг резко остановился и попытался дать дёру, но я его вовремя перехватил за шиворот и притормозил так, что парень растянулся на асфальте.
— Тафгаев! Прекрати! — Взвизгнул Шапиро. — Вы, молодой человек на него не обращайте внимания. Он у нас известный шутник. Например, сегодня на базе в шесть утра с криками: «Спасайся, кто может, землетрясение!» всю команду выгнал на улицу. Даже Сева Бобров в одних трусах выскочил, спросонья не разобравшись. И это в октябре при нулевой температуре!
— Я не виноват, что на утреннюю пробежку никто выходить не хотел, — усмехнулся я, вспоминая растерянно-злое лицо главного тренера.
— Весело, — согласился Александров и мы на моём древнем драндулете, который выжимал максимум семьдесят километров в час покатили на базу «Зелёный город».
«Может быть, Боря не такой уж и бестолковый грубиян, — подумал я, вращая баранку винтажной машины. — Просто в своё время попал в «ежовые рукавицы» Анатолия Тарасова, который любил из всех подряд без разбору делать бойцов. А Александров и так уже был от природы боевитым, вот и перегнули с ним палку. Тем более в ЦСКА парню дали обидное прозвище: «Гадёныш», ну куда это годится?»
Поселили Бориса временно по соседству со мной, буквально через стенку, вместе со Свистухиным, пока Вова Смагин восстанавливается. Я же, в отличие от армейцев, сразу прикрепил юному дарованию другое погоняло: «Малыш», на которое, кстати, парень не обиделся. И в тот же вечер, после ужина и первого знакомства с новобранцем, в свою комнату вызвал меня Сева Бобров.