– Вам теперь меньше работы, – заметил Латышев. – Хвосты диверсии искать не нужно, так как диверсия места не имела.
Листровский, что-то просчитывая, смотрел в окно. Шакулину было сложнее, он сидел прямо напротив полковников и под их взглядами не мог себе позволить даже начать рисовать свои сложные геометрические фигуры.
Латышев встал с кресла, за ним последовал Чернов.
– Итак, завтра отчет мне на стол, – распорядился Латышев. – И живее работайте, товарищи, – он сделал в воздухе несколько характерных круговых движений руками. – Живее, две недели на то, чтобы поймать и обезвредить.
– Есть, – ровно ответил Листровский.
Ответ был неожиданным для Латышева, который похоже привык, что Листровский не слишком сильно прогибается перед начальством, а потому оценивающе посмотрел на капитана, пытаясь определить, что значит это нехарактерное для Листровского «есть» – следование уставу или какая-то поддевка.
– Работайте, – грозно добавил Латышев, и они с Черновым вышли из кабинета.
Дверь за ними закрылась. Шакулин в задумчивости скреб пальцем по поверхности стола. Листровский глубоко, но сдержанно выдохнул, и подошел к окну.
– Получается, Евгений Палыч, – заговорил Шакулин, – что дело выходит весьма однозначное. Никаких диверсий. Вы зря искали человеческий след в этом зверином деле.
Листровский, ничего не отвечая, продолжал смотреть в окно. Через открытую форточку в кабинет доносились звуки с улицы и чириканье воробьев, в обилии восседавших на деревьях вокруг здания.
– Вообще странно, – решил продолжить лейтенант. – Работник секретной лаборатории первого уровня перед днем, когда ему предстоит провести важную процедуру, устраивает скандал с женой… Безответственно.
– Да, глупо все как-то, – Листровский уже успел взять со стола сигарету и закурить. По капитану было видно, что он несколько разочарован таким поворотом.
Шакулину казалось, что именно человеческий след завлекал капитана в их деле много больше, чем сами объекты. Поэтому сейчас не было ничего удивительного в поведении Листровского. Капитану виделось, что зверей специально «разбудили» пораньше. Теперь же его задача, по сути, сводилась к банальному «поймай». Никаких запутанных схем или невидимых на первый взгляд связей. Детективность дела для Листровского исчезала, а, похоже, именно это было главным двигателем в его работе.
– Как же он там жил три года? – задал вопрос Шакулин, по-видимому, подразумевая недотепу научного сотрудника из Барнаула, неправильно рассчитавшего дозу. – Ведь где-то же прятался, в горах, один.
– Он затем поселился в неком горном поселке, – поправил капитан.
– Но до этого же почти полгода где-то скрывался.
Листровский, наконец, развернулся от окна.
– Смотри, лейтенант, ты не рассчитай неправильно дозу, чтобы потом в горах не скрываться. А лучше – не ругайся с женой. – Листровский сдобрил фразу улыбкой, чтобы сказанное не прочиталось Шакулиным как некая завуалированная угроза-предупреждение.
Однако Шакулин именно за предупреждение ее и принял, хотя в ответ на улыбку Листровского, которую сегодня окрестили улыбкой Моны Лизы, он ответил своей, такой же натянутой.