– Валерий Викторович, как-то раз решил свести счеты с жизнью. – Моляка нарисовал пальцем в воздухе виртуальную веревку. – Даже записку нам оставил. Только вот Лилия вошла не вовремя для него.
– М-да. А что в записке было?
– Ничего нового, все по вашу душу. Точнее по вашей работе. Ну, вы понимаете. – В присутствии сестры Моляка решил не произносить громких аббревиатур.
– Кстати, – вдруг встрепенулся Шакулин. – Скажите, Лилия, вы за ним давно присматриваете?
– Да, так. Лет пять, не больше. Почти сразу, как пришла сюда после училища. – Она немного замялась.
– Больной с вами ничем не делился, ничего не рассказывал? Может, сам писал что-то?
– Да, вроде нет, – пожала плечами сестра. – Он не очень общительный.
– Ну, ясно, спасибо.
– Хотя подождите, – сестра поднесла палец к своим губам, что-то вспоминая. – За несколько дней до попытки самоубийства он попросил достать тетрадь и карандаш. Я спросила у лечащего доктора. – Моляка отрицательно помахал головой, показывая подполковнику, что это был не он. – Тот разрешил.
– Ну, и?
– Мы принесли тетрадь больному. Через неделю я нашла ее в мусорном ведре смятой.
– Что было в тетради? – уже с нетерпением подгонял сестру Шакулин к дальнейшему повествованию.
– Какие-то записи, – испугавшись неожиданного интереса подполковника, пролепетала медсестра. – Я ничего не поняла. Мне говорили, что он был раньше директором музея. В тетради он писал о каких-то животных. Но я в этом не разбираюсь.
– Тетрадь у вас? – перебил ее подполковник.
– Мне кажется, да, – чуть ли не вжавшись в халат, ответила Лилия. – А что, я что-то неправильно сделала?
– Мне нужна она. Сейчас же.
– Но у меня смена…
Шакулин посмотрел на Моляку.
– Лилия, езжайте с подполковником домой, на сегодня ваша смена закончена, – отпустил ее главврач учреждения. – Помогите, чем сможете.
– Спасибо, Алексей Алексеич, – поблагодарил доктора Шакулин. – Лилия, у центрального въезда стоят серые «Жигули» шестерка. Я жду вас в них.
– Хорошо, мне надо пятнадцать минут, – пролепетала своим голоском сестра и быстрым шагом поспешила по коридору в сторону служебной комнаты.
Глава семнадцатая. Тени
Колямбо уже не осознавал время. Он почти перестал находиться в сознании. Волшебные маслянистые напитки, которыми его усердно почивали отшельники, либо уносили в прекрасные дали, где на него сыпались божественные звуки неведомых животных, вокруг кружили прохладные морские ветры, приятно ласкали своим матовым светом незабываемые яркие звезды, либо превращали его сон в ужасный кошмар, становившийся все более и более явным, – он обонял вонючий запах, исходивший от уродливой вытянутой пасти с тремя рядами острых зубов, его тошнило от розового мира, его тошнило от той кровищи, в которой тонул розовый мир, где текли кровавые реки и были слышны чьи-то отчаянные крики и возгласы, заглушаемые розовой ватой, как будто натыканной в его уши в огромных количествах.
Он не мог не пить зелье из сосудов. Любое промедление и нежелание брать эту жидкость хотя бы на полчаса, приводило к жгучей боли в горле. Когда Колямбо приходил в себя от очередного сна, в его каменной келье уже наготове стоял новый сосуд. Больше ни один из черных монахов не появлялся в этом странном подземном узилище. Колямбо несколько раз начинал долбить в массивную дверь, требуя выпустить его или дать нормальной воды, но все было тщетно. Никто не откликался. А жажда подползала, как неуловимая скользкая змея и принималась душить. Он даже один раз попытался в течение двух часов держаться подальше от маслянистой дряни, испытывая неимоверные муки от желания пить. Но это было сверх его сил. И Колямбо снова с жадностью прикладывался к пахучему киселю, разжигавшему неизвестные инстинкты и погружавшему в долгий сон, то ли прекрасный, то ли наоборот. Как правило, они шли поочередно.
Колямбо просто лежал, сознание после уже привычного розового кошмара медленно возвращалось в реальность. Его глаза еще не открылись, но уши уже различали звуки.
– Это точно он, – произнес незнакомый жесткий мужской голос. – За пять дней почти двадцать человек. Чувствует, наверно, что мы меченого держим.
Над ним стояли двое отшельников, лиц как обычно не было видно за объемными накинутыми капюшонами. Кажется, его опять чем-то привязывали, и вероятно, уже водрузили на носилки.
Колямбо чуть приподнялся, простонав что-то нечленораздельное. Но сильные руки одного из загадочных стражников аккуратно уложили его обратно. Второй же стражник поднес к губам пленника уже освобожденный от пробки сосуд.