Уже смутно догадываясь, что все это значит, но пока не давая мозгу думать, он помчался сквозь сугробы туда, откуда неслись глухие звуки перестукивающих по рельсам колес. Мало беспокоясь, что он несется уже совсем не по тропинке, а по свежим сугробам, иногда неудачно проваливаясь почти по колено, Колямбо через сто метров, как пуля из ружья, вылетел из остатков чащи и остановился. Его сердце бешено стучало от беготни и вдруг нахлынувшего волнения, а широко раскрытые глаза впились в раскинувшуюся перед ним белую долину, ища источник звука.
Где-то далеко, очень далеко, стучали колеса поезда, которого даже не было видно. Впереди, чуть внизу, километра на три, лежало однообразное голое пространство с небольшим вкраплением редких кустарников, за которым вырастал длинный незнакомый горный хребет, тянувшийся через весь горизонт. А справа от Колямбо, не далее, чем в одном километре, возвышалась еще одна горная гряда, уходившая в сторону звучания железнодорожного состава. Судя по слабому желтому свечению, которое нимбом опоясывало эту гряду, где-то за ней должен был располагаться Златоуст.
Он, молча слушал, как уносившийся в город поезд оставлял его один-на-один с темной чащей и пугающими мыслями в голове, чей сонм, вызванный этим событием, уже роился где-то за перегородками мозга, отчаянно стучась и грозя прорвать заграждения в ближайшие секунды.
– Это конец, я не знаю, где нахожусь, – чуть слышно произнес Колямбо.
Он перевел взгляд на снежную долину перед собой и тут же почувствовал невероятный жар на лице и в груди, осознание того, что все это значит, прошло по нервам тела.
– Господи, я все-таки перепутал дорогу!
Он медленно поднес перчатку к губам, но не смог дотронуться до них, рука сильно дрожала и не поднималась выше. Ноги как влились в снег, грозя прорасти там мелкими корешками. Голова категорически отказывалась размышлять о чем-то конструктивном, ее сковала невероятная тяжесть страха, чьи щупальца почти физически ощущались нейронами мозга. Но было что-то еще, что-то кроме страха, что-то сладкое и одновременно плохое, от чего хотелось отделаться в тот же миг. Что-то, от чего глаза принялись закатываться вверх, а средние пальцы на руках – дергаться, руководствуясь своими собственными позывами.
Вдруг Колямбо начал делать очень быстрые и мелкие глотки воздуха, ему как будто стало нечем дышать. Он задыхался и знал, что задыхается не от страха, а от того сладкого и плохого, что не в силах выдавить из себя. Кислород ускоренными темпами покидал его кровяные сосуды, оставляя пустоты, которые без промедления брал под свою пяту накопившийся в неизмеримых количествах углекислый газ. Не имея возможности дышать Колямбо начал медленно оседать вниз. Правая рука выронила палку и уже нащупала поверхность снега, куда с секунды на секунду должно было постепенно упасть все его тело. От частых вдохов открытым ртом холодного воздуха, он вдруг раскашлялся, да так оглушительно и глубоко, словно схватил воспаление легких. Последний приступ кашля скрутил его в трубочку и Колямбо навзничь бухнулся лицом в сугроб.
И тут же кашель как испарился, Колямбо резко дернул уже почти закатившимися глазами, его спина в одно мгновение выпрямилась, руки, внезапно получившие назад свои силы, ловко оттолкнулись от снега, а глотка со свистом вобрала внутрь мощную порцию нового кислорода. Колямбо вскочил на колени и полубезумным взглядом уставился на голое пространство перед собой, все еще неровно дыша.
Похоже, основательно подзабытые приступы дежа вю вновь возвращались к нему, и именно в этом походе. Вот только теперь в них было нечто новое и странное.
Сделав глубокий вдох, Колямбо расселся в снегу и отвел руки назад, вытянув ноги перед собой. Его отпустило, стало лучше. Самое любопытное, что весь ужас тоже куда-то улетел, мыслей в голове было ровно ноль целых, ноль десятых. Он просто сидел и глядел, то себе на бахилы, то на белеющую перед ним незнакомую долину, то на яркие звезды, которыми было усыпано все небо. Он почти не шевелился. Было как-то странно тихо, как если бы ветер запутался в хвойной чаще и никак не мог оттуда выбраться, чтобы показать – вот он я, я никуда не пропал. Но пока он пропал, или это уши еще не отошли от перенапряжения, которое пару минут назад испытало все тело. Или мозг не воспринимал никаких звуков и пока мог работать только в созерцательном режиме, но, тем не менее, Колямбо находился в полной тишине.
Прошло еще минут пять, состояние прострации стало удаляться. Колямбо левой рукой игрался со снегом, то загребая его в ладонь, то высыпая, будто из ковша экскаватора.
– Значит, все-таки я не туда зашел, – чуть сощурившись, промолвил он.