Князь Иван Михайлович обратись к сопровождавшему их иноку, сказал:
– Отец иеромонах! Потрудитесь дойти до преосвященного Досифея и сказать ему, что люди ему знакомые желали бы повидаться с ним и войти в его келью.
Иеромонах помолился и скорыми шагами пошел в келью Досифея и чрез несколько минут возвратился, доложив, что преосвященный приглашает их к себе.
Дорогою молодой человек обратясь к князю Ивану Михайловичу сказал:
– Теперь я припоминаю, что это тот самый монастырь, где мы проживали с матушкой и каждую минуту дрожали от страха беды неминучей. Скоро она и пришла. Меня взяли от матушки и отправили в Сибирь, год я пробыл колодником до воцарения Петра Алексеевича.
– Да, добрый царь наш тогда сказал, что за вины отца сын не отвечает, воротил тебя из Сибири и определил к своему двору, – отвечал князь Иван Михайлович прочувствованным тоном.
– А тебе, князь Иван Михайлович я более всех обязан, что ты презрел меня сироту и даже за мое послушание тебе помолвил за меня твою дочь Марию, – сказал почти шепотом молодой человек, – Бог воздаст тебе, князь, сторицею за твою ко мне милость.
– Полно тебе, князь. Когда-нибудь сочтемся. Бывшие друзья отца твоего оставили тебя. А я полюбил тебя и порешил выдать за тебя Машу, для которой я не ищу мужа богатого. У меня, слава Богу, достаточное свое состояние. Постарайся только, князь Федор, понравиться Маше. Я нарочно взял тебя для этой цели в свою деревню. А то видишь ли и Маша и жена хмурятся, когда я заговорю о свадьбе. По старинному русскому обычаю не следовало бы обращать внимания на бабьи разговоры и слезы, но у меня ведь Маша единственное детище, а с своею Аграфеною я всегда столь хорошо жил, что не хотелось бы делать что-либо против их воли. Притом же и царь наш не жалует подневольного замужества. Как только успеешь, князь Федор, понравиться, тотчас и под венец, – закончил князь Иван Михайловичу подходя к кельи Досифея.
Молодой человек почтительно схватил руку Ивана Михайловича и поцеловал ее.
У дверей кельи Досифея инок постучался. Голос изнутри произнес;
– Войдите, православные.
Путешественники вошли и их встретил высокий, худощавый стари к, который осенив крестный знамением вошедших, с изумлением произнес:
– Князь Иван Михайлович!
– Это, я, преосвященный владыко, давно мы с тобою не видались, – отвечал князь Трубецкой.
Читатель, конечно, узнал уже в путешественниках князя Трубецкого с его семейством и молодого князя Хованского.
– А вот я к тебе, преосвященный, привез и другого знакомого. Узнаешь ли? – сказал Трубецкой.
Досифей, взглянув на Хованского сначала побледнел и не мог вымолвить ни слова, но, преодолев свое смущение, отвечал:
– Если не изменяют мне мои старые глаза, то это должен быть сын князя Хованского, которого ты, Иван Михайлович, великодушно принял к себе.
– Не об этом дело преосвященнейший, а не можешь ли нам поведать что либо о его матери. – Нет ли каких следов, чтобы отыскать ее, – сказал Трубецкой.
– Не знаю я где она находится, постараюсь узнать чрез знакомых мне людей и тогда уведомлю тебя, князь Иван Михайлович, – отвечал смиренно Досифей.
По приказанию преосвященного внесен был самовар и за чаем занялись беседою, в которую по временам вмешивался Хованский, простодушно вспоминая свое детство, и между прочим спросил о своих двух сотоварищах, с которыми он жил в доме своих родителей. Досифей сказал ему, что Гриша пятисотенным, а о судьбе Саши он не знает.
– Этот пятисотенный мне хорошо знакомь, так как он спас мою жену и дочь от разбойников, напавших на нас и я никогда ни забуду его услугу, – сказал Трубецкой.
Маша, при имени Гриши вдруг вспыхнула. Вскоре завязался разговор о прибытии царя Петра из чужих земель, что было известно только по слухам. Этот разговор был прерван звуком большого колокола на монастырской колокольне.
– Что это значит? – спросил удивленным тоном Досифей. – Службы никакой не должно быть… Не горит ли где? Это по-видимому набат, призывающий окрестных жителей на помощь, – прибавил он торопливо вставая.
Вдруг дверь отворилась и в келью вошел архимандрит – настоятель Воскресенского монастыря, в сопровождении нескольких иноков и сказал:
– Я пришел к тебе, преосвященнейший владыко на совет. Нашему монастырю угрожает близкая опасность. Стрельцы взбунтовались и идут из Великолуцка на Москву. Разъезды их показались недалеко отсюда и может быть нынешнюю ночь они появятся у наших стен. Я приказал бить набат и толпы окрестных жителей соберутся на защиту храма Господня. Но силы наши будут все-таки ничтожны против стрельцов, а потому, уважая твой святительский сан, я и пришел просить твоего совета, что нам делать?
– Могу я недостойный раб Божий и опальный слуга царский подавать советы? Мое дело молиться, – отвечал Досифей с худо скрываемою важностью.
– Нет! преосвященный, за грехи наши и всего мира вы должны молиться во дни спокойствия, но когда царю, отечеству и вере православной угрожает опасность, то долг ваш подвизаться не только словом, но и делом, – вскричал князь Трубецкой.
– Высокопочтенный боярин! мы готовы последовать твоему совету, но я уже сказал, что крестьяне, как равно и мы сами, плохо вооружены и не можем противиться долго ярости и грозному оружию стрельцов. Впрочем, если совет братии решит защищаться, то я первый готов подставить свою голову под удары кромольников.
– Вы должны защищаться до последней возможности, чтобы дать время верному царскому воинству прибыть на помощь и сразиться с неприятелем. Но время дорого. Я скачу с этой вестью в Москву и обещаю вам к вечеру привести подмогу, только до тех пор не пускайте врагов в ваши стены, которые могут послужить им защитою против царского войска. А чтобы показать вам пример самоотвержения моего, я оставляю здесь свою жену и дочь, а также будущего моего зятя и всю мою прислугу, которая имеет хорошее оружие. Прощайте! Прощай, княгиня! прощай, Маша! Бог да благословит и защитит вас в мое отсутствие.
С этими словами он обнял и поцеловал жену и дочь и увещевал их быть твердыми духом, поклонился Досифею и архимандриту и, выйдя из стен монастыря, сел на одну из своих верховых лошадей и поскакал по направлению к Москве.
По звуку набатного колокола окрестные крестьяне сбежались к стенам монастыря. Архимандрит сообщил им о грозившей опасности и приказал вооружиться, чем кто может. Все поспешили исполнить этот приказ, снова побежали к себе домой и, когда опять собрались в стенах монастырских, то там стало весьма тесно.
Досифей оставался чуждым всех распоряжений. Увидя это архимандрит оставил его в покое, а сам деятельно занялся приготовлениями к отражению стрельцов, если бы они решились сделать нападение на монастырь прежде, чем прибудут царские войска. Досифей отвел княгиню Трубецкую с дочерью в особую келью, а сам остался поговорить с Хованским, но по первым словам заметил, что он унаследовал только отцовский титул, а качеств, ума и души последнего не было и следов. Притом же Хованский, чувствуя в себе в те минуты прилив мужества поспешил к архимандриту, прося его дать ему место в рядах защитников.
Княгиня и княжна Трубецкие долго плавали и скорбели, сидя в келье, но чувства их мало-помалу улеглись. Царившее между ними молчание первая прервала княжна, спросив свою мать:
– А, что, матушка, очень страшны эти стрельцы.
– Всякий злой человек страшен, дитя мое, но бояться должно единого Бога, – отвечала с грустью княгиня.
– А неужели бы они нас зарезали?
– Власть Божия во всем.
– А если между ними есть тот молодой стрелец, что спас нас под Вязьмою, то он наверное защитит нас и не даст своим товарищам в обиду.
– Не всегда дитятко, это легко. А ты еще помнишь этого стрельца?
Быстро отвернулась Мария, как бы рассматривая что то в окне. Щеки её охватило пламенем, что она чувствовала, оправившись несколько, она отвечала:
– Помню, матушка… да как и не помнить, ведь он всех нас спас тогда, а долг христианский повелевает памятовать доброе дело.
Княгиня сразу поняла образ мыслей своей дочери, но так как ей не хотелось, в столь тягостные минуты, заводить об этом речь, то она молча покачала только головою. Мария тоже замолчала, но это молчание вскоре ей наскучило и она, снова обратись к матери, спросила: