— Я ведь старый шофер, товарищ начальник, конечно, в прошлом. Но зато какой был шофер! Ну, вы-то знаете натуру настоящих лошадников и шоферов. Увидев новенькую, сверкающую лаком машину, я, признаться, не выдержал, допустил мальчишество. Ах, думаю, красавица, прокатиться бы разочек на тебе, погонять бы с ветерком, а там пусть хоть в Сибирь. Вот и сел я в нее, это правда. Готов отвечать по закону, если виноват. Ни на кого не обижусь. Я сейчас кровью плачу, сами знаете. Думал, немного развлечет меня это поездка.
— А вы случайно сапожником не были? — вступил в разговор Насир.
— Война заставила многих сменить трудовые профессии. На фронте тракторист становился танкистом, офицером, а скотник командовал ротой. Был у нас комиссар батальона. Ох и умел человек говорить! Чисто соловей был! Уж так говорил! Я-то думал вначале, что он большой работник, а он оказался всего-навсего учителем.
— А сейчас он в какой школе работает?
— В прошлом году умер. Сам я его хоронил. — Петрушкин бросил исподлобья взгляд на Насира. — А шофером я на войне стал. Водил любую машину, какая в руки попадется. Никто и не требовал прав.
— А права вы потом получили?
— Я вожу машину не хуже здоровых, но кто мне даст права, калеке? У нас ведь сейчас больше верят бумаге, чем живому человеку.
Кузьменко поставил стул и сел рядом с Насиром. Бугенбаев выдвинул ящик стола. Там лежало много фотографий деталей человеческого лица, лба, глаз, носа, щеки, подбородка. Хоть и принадлежали они, видимо, разным людям, но были очень похожи. Кузьменко, чтобы отвлечь Петрушкина, сказал:
— Я вас слушаю, Андрей Алексеевич, рассказывайте.
Насир, заметил, что Петрушкин насторожился, улыбнулся:
— Мы уже давно беседуем с Андреем Алексеевичем, — он закрыл ящик. — То, что Матрена Онуфриевна пропала без вести, кого хочешь заставит переживать. Надо во что бы то ни стало принять энергичные меры для розыска.
Кузьменко посмотрел на Насира.
— До сих пор мы старались помочь Андрею Алексеевичу, а у него от нас какие-то секреты появились. Он так и не сказал, куда он ездил на той машине.
— Какие уж секреты?! Сгонял до Медео и вернулся, опомнился. Не разучился, оказывается, машину водить. Ни один инспектор не задержал меня.
— Вы были одни?
— Как вам сказать, товарищ начальник? Признаться, был рядом со мной один человек.
— Кто такой?
— Скажу вам правду. Была со мной эта пустышка Глафира. Она-то меня и толкнула на это озорство. Как увидела черный сверкающий ЗИМ, так и стала тараторить: «Ах, прокатиться бы на такой машине, жизни не жалко!» А я и думаю: пусть судят меня потом, а это удовольствие ей доставлю. Садись, говорю, и повез ее на Медео. Но я в машине ничего не трогал. В том же виде доставил на место, — вдохновенно врал Петрушкин, не подозревая, что уже попался.
— Конечно, очень благородно выполнить желание дамы, но не следовало забывать, что угон машины является преступлением, — укоризненно сказал Кузьменко.
— Так уж вышло, товарищ начальник, простите великодушно. Я готов нести любую ответственность.
Кузьменко повернулся к Бугенбаеву:
— Что будем делать? Ограничимся штрафом на первый раз?
— Если машина в полной исправности, можно и так. Лишь бы в протоколе было указано, за что он штрафован. Но пусть Андрей Алексеевич напишет объяснительную: как, зачем, когда и с кем он все это делал. И еще, пусть даст слово, что этого больше не повторится.
— Сейчас написать?
— Да.
— Напишу, если это необходимо, — и Петрушкин взял предложенную ему бумагу и ручку.
Кузьменко, прочитав его объяснительную, сказал:
— Заплатить не забудьте!
— Все исполню, как сказали.
Кузьменко после ухода Петрушкина выдвинул ящик стола, чтобы внимательно сравнить фотографии. Но Бугенбаев шутливо ударил его по руке:
— Петр Петрович, потерпите немного. Сейчас Петрушкин вернется.
И в это время просунул в дверь голову... Петрушкин.
— Товарищ начальник, с этой бумагой можно идти в любую сберкассу?
— Да, можно, — кивнул головой Кузьменко.
Когда дверь за Петрушкиным закрылась, он повернулся к майору:
— Как вы догадались, что он вернется, Насир?
— Заговорив с Петрушкиным, вы стали пристально изучать фотографии в ящике стола. Он весь внутренне напрягся, догадываясь, что там есть что-то важное, касающееся его. Чтобы проверить возникшие опасения, он и вернулся. Увидев, что мы просто беседуем, смеемся, он, кажется, успокоился. Убедившись, что милиция ничего не знает о его других делах, он без опасений продолжит свою деятельность. Тогда мы сможем узнать о его тайной жизни. Сейчас лучше оставить его в покое.