— Тут есть проблема художественного свойства… — осторожно заметил Сувестр.
— Назовите её — а заодно скажите, как вы собираетесь её решать.
— Дело в том, что в серии детективных романов сложно сделать постоянного злодея, — заметил беллетрист. — Жанр требует, чтобы в финале всё его преступное могущество рухнуло. Но как же тогда злодею возрождаться снова и снова. Разве что это будет какой-нибудь новый Рокамболь, благородный жулик, который «вечно хочет зла и вечно совершает благо».
— А что вы скажете, Аллен?
— Мне кажется, всё получится гладко, если сделать злодея неуловимым, — предложил юноша. — Пусть сыщик каждый раз берётся за расследование очередного преступления, но всякий раз не успевает, а в финале всё-таки раскрывает козни Фантомаса. Но в последний момент у злодея каждый раз получается ускользнуть. Это предоставит нам известную творческую свободу: с одной стороны, сыщика может занести куда угодно, а Фантомас может оказаться кем угодно, а с другой стороны — все книги серии за счёт этого получаются немножечко одинаковыми. Но это не страшно: читатель из народа любит привычное. Можно даже будет потом переделывать под Фантомаса обычные детективные романы в английском духе. Всего-то и потребуется, что исправить последнюю главу, чтобы преступник оказывался Фантомасом и в последний момент сбегал.
— А сыщиком вы сделаете какого-нибудь Рультабия? Чтобы и расследовал, и в газеты писал?
— Такой персонаж получится слишком тяжёлый, он всю историю на себя потянет, — протянул Сувестр. — Давайте разрежем его надвое: пусть это будет инспектор полиции и его друг-репортёр. Они смогут разговаривать, спорить. Это позволит набить объём диалогами в духе Дюма.
— Я думаю, что можно поступить хитрее, — вмешался молодой Аллен — его всегда немного сонные глаза сейчас горели. — Возраст комиссара и Фантомаса не должен меняться, чтобы они всю серию могли гоняться друг за другом. А вот репортёр должен быть сперва достаточно юн, а потом повзрослеть — и навсегда застрять в этом возрасте. Так читатели будут следить за развитием его как личности. Разумеется, это может прозвучать абсурдно, в духе новомодной абстрактной живописи. Но мы должны учесть маленькую деталь — Фантомас и оба его преследователя будут обитать не в нашем мире, а в том деформированном фантазме о нём, который мы наблюдаем на страницах газет. Читатель прекрасно понимает, что повстречать Фантомаса в жизни — всё равно, что повстречать Агасфера. И поэтому будет читать с особенной жадностью!
***
Серия и вправду имела успех — очень скоро потребовалось даже не двадцать пять, а тридцать две книги.
Успешно прошёл даже эксперимент с перелицовкой английского детектива — на третьем томе Сувестр расхворался, и они просто переделали последнюю главу своего, собственно, уже изданного романа «Отпечаток». Публика ничего не заметила.
Но, как известно, великий человек не существует для своего камердинера. И Аллен не мог не видеть, что с каждым новым романом Фантомас становился всё более непредсказуемым. Уже в конце 1911 года он в ужасе примчался к издателю и сообщил:
— Мы начали работу над восьмой книгой в соответствии с графиком. Вы знаете наши принципы. Мы пишем для разной публики и делаем всё, чтобы впечатлять, но не шокировать. Никаких политических вопросов, никакой религиозной дискуссии. Но… Мы сами не знаем, как это случилось… У Фантомаса теперь есть дочь!
— Это просто великолепно, — ответил Фаяр, улыбаясь всё так же насмешливо. — Уверен, эта прекрасная девушка позволит вам выстроить немало остроумных интриг.
Казалось, что всё идёт как по маслу. Придуманная Алленом схема действительно приносила щедрые плоды — тираж начал снижаться только после двадцатого тома и всё равно стабильно держался около сорока тысяч экземпляров. В литературе, как заметил маркиз де Вовенарг, всё рано или поздно становится общим местом — но непокорные Фантомас, Фандор и комиссар Жюв всё дальше отходили от первоначальной схемы, и, как итог, история не наскучивала даже авторам.
И если в первых книгах Аллен был скорее секретарём, который дописывал, когда уставал основной автор, то чем дальше, тем больше он писал сам. Сувестр медленно угасал, страдая от неизлечимой болезни лёгких, и тихо умер зимой 1914-го, не дожив несколько месяцев до собственного сорокалетия и начала Великой войны.