Я обрадовалась. Значит, буду жить далеко от родителей.
Но где же жених? Он не пришёл? Его так же оставили в комнате, как меня? Да нет же. Что за глупости? Он же мужчина, кто же его заставит сидеть в комнате?
Да и мать сказала, что у него нет родителей. А представлять его интересы перед моим отцом может кто угодно: от дальних родственников, до знакомых. Вот бы они скорее договорились, и свадьба состоялась. Мне подарят золото и увезут отсюда. Я больше не буду доить коров и счёсывать пальцы до крови, пытаясь отстирать толстый слой грязи со штанов братьев и отца. А последний не будет меня бить из-за всякой мелочи. Мелочи, из-за которой он ничего не говорит Фариду и Амину, потому что они парни.
У меня будет своя семья, где меня будут любить. И если за какие-то грехи у меня родится девочка, я не буду обстригать ей волосы. Я куплю ей красивый платок и много платьев.
Жениха я так и не увидела. За столом не было молодых мужчин, но я успела рассмотреть золотые браслеты на кисти одной из женщин. Они отсвечивали жёлтым блеском и звенели, когда женщина что-то говорила, при этом будто нарочно жестикулировала этой рукой. У нас женщины так много не говорят и громко не смеются. Это грех. Грех привлекать к себе внимание мужчин. Грех тараторить без умолку за столом. Отец за такое побил бы мать. Но сейчас он сидел молча, лишь иногда поглядывал на женщину из-под косматых бровей.
Я не могла расслышать, о чём они говорят, а все мои мысли занимали эти браслеты. Они, должно быть, стоят целое состояние. С тех пор золото и начало ассоциироваться у меня со свободой. Пока это слово маячило перед взором призрачным маревом, но я отчаянно хотела её приобрести. Свободу…
— Ах ты, паршивка! — прошипел вдруг кто-то у самого уха, и я взвизгнула от неожиданности. Рука Амина тут же зажала мне рот. — Молчи, глупая, а то услышат, — руку он убрал, а во взгляде старшего брата я заметила смешливые огоньки. — Что, жениха своего хотела увидеть?
— Только отцу не говори, — взмолилась тихо, краснея из-за своего поступка. Нельзя смотреть на жениха, пока не позволят старшие.
Он задумчиво почесал жидкую, но пушистую бороду.
— Ладно, не скажу. Но ты тогда мне персиков пойди нарви.
Амин в отличие от Фарида почти не бил меня. Он был похож на мать, такой же хитрый, умный, изворотливый. Любил подшучивать надо мной, иногда рассказывал родителям о моих проступках и с ехидной ухмылкой наблюдал, как отец лупит меня палкой. Вот и сейчас я боялась, что расскажет. Но замаячившая впереди свобода придала смелости, и я спросила его:
— А ты видел того мужчину? Ну, за которого меня замуж отдают?
— Нет, он не пришёл. Но я видел его как-то в городе. Рынок, куда мы возим продавать фрукты, ему принадлежит.
Рынок? Целый рынок?! Я даже рот разинула от удивления.
— А какой он? — прошептала завороженно, совсем позабыв о приличии.
— Узнаешь потом, — снисходительно ответил брат. — Всё, иди к себе, дай отдохнуть.
— Нет-нет, скажи. Скажи, какой он? Хотя бы что-нибудь…
Амин как-то странно на меня взглянул, а потом, склонившись, заговорщицки прошептал:
— Старый и мерзкий. У него большой живот и лысина. И зубы вставные!
Я выбежала из комнаты братьев в слезах и бросилась к себе. Упала на скрипучую кровать, закрыв лицо руками.
Неправда. Это неправда. Брат соврал мне. Подшутил надо мной, поиздевался. Меня не могут отдать за старого, отвратительного деда!
ГЛАВА 4
— Как ты посмела мне перечить? Потаскуха! — рявкнул на меня отец, приближаясь с палкой, которой мать только что выгнала овец на малое пастбище. Отец вырвал палку из её рук и бросился ко мне, собираясь поколотить. Я закрылась руками, чтобы не попал по голове, и вдруг услышала тихий голос матери:
— Не стоит, Акрам. Не бей.
— Чтооо? — взревел он, поворачиваясь к жене и замахиваясь уже на неё. — И ты мне перечить вздумала?!
— Нет-нет! — замахала мать руками. — Ты сам знаешь, как лучше. Но если на ней синяки останутся, что скажем Асафу? Он же захочет её увидеть. А потом станет спрашивать, за что били. Мало ли что подумает про эту девчонку. Ещё откажется брать её.