— А я увижу вас еще сегодня. Я принесу обед. А пока до свидания, Ефим. До свидания, Тайна, — и Золотая Рыбка первой выскакочила за дверь.
Рассеянная Шарадзе по забывчивости «ныряет» перед Ефимом; то есть попросту отвешивает ему реверанс.
Старик сконфужен.
— Прощайте, барышни, — лепечет он смущенно в то время, так остальные, толкаясь в дверях, выскакивают с смехом за порог каморки.
Звонок заливается оглушительно в верхнем дортуарном коридоре.
— Бежим прямо в залу. Все равно не успеем проскочить в классы, попадемся навстречу Четырехместной карете, — заметила Донна Севилья.
— Месдамочки, чур! Если встретим Ханжу — передники на голову и спасаться бегством. По крайней мере, лиц не увидит.
— Ну разумеется.
— Mesdames, хорошо как! Удалось Тайночку порадовать. Теперь бы в залу пробраться без последствий.
— Все спокойно пока. Тихо, гладко и безмятежно. "Привет тебе, приют священный…" — неожиданно запевает арию Фауста на весь коридор Эля Федорова, неимоверно фальшивя на каждой ноте.
— Федорова, ты в своем уме? Эля! Молчи! Мол…
Увы, слишком позднее предупреждение. Из-за стеклянной двери, ведущей на вторую половину нижнего коридора, как раз навстречу институткам выкатывается инспектриса института, Юлия Павловна Гандурина. Это маленькое кривобокое существо в черной наколке, с морщинистым лицом и тонкой осиной талией. Она — бич воспитанниц. Она постоянно выслеживает девочек, выговаривая им за малейшую провинность, и постоянно грозит небесною карою и взысканием «свыше», за что и получила прозвище Ханжи. В церкви и на молитвах, в то время, как она, лицемерно подняв глаза к небу, изображает всем существом своим олицетворенную молитву и смирение, маленькие пронырливые глазки успевают одновременно зреть и юных проказниц, нарушающих в данный момент институтские традиции.
— Это Ханжа! Бежим. Спасемся… — сорвалось с уст Шарадзе, и она первая помчалась вперед, минуя инспектрису, с накинутым на голову белым фартуком.
— Тер-Дуярова, куда?
Скрипучий голос Юлии Павловны, словно гвоздь, прибивает к месту армянку, и бедняжка Тамара как бы обращается мгновенно в неподвижный столб.
— Баян! Чернова! Тольская! Галкина! Лихачева! Иванова! Ну, конечно, все отпетые шалуньи, — произносит инспектриса, презрительно оттопыривая нижнюю губу. — Очень жаль, что такая хорошая ученица, как Мари Веселовская, заодно с вами, Сокольская тоже. Вообще дружба Черновой с Веселовской и Сокольской с Тольской не приведет к добру.
Юлия Павловна рассчитывала продолжать нотацию, но вдруг остановилась на полуфразе.
— Кто это так надушился? Кто посмел? Лихачева, вы? — сказала она, грозно сдвигая брови.
Красная, как кумач, Маша выступила вперед.
— Что это такое? — накинулась на нее Ханжа.
— Это… это шипр.
Эффект получился неожиданный.
Маша растерялась, и трепещущие губы девушки произнесли то, чего от нее и не требовалось вовсе. Вопрос инспектрисы отнюдь не относился к названию духов, он просто выражал высшую степень негодования.
— Ага, шипр! Вы осмеливаетесь еще и дерзить, мало того, что отравляете воздух этою дрянью.
— Это шипр, — уже ни к селу ни к городу подтверждает Лихачева в то время, как другие трясутся от смеха.
— Прекрасно. Вы отправитесь сегодня же в лазарет и возьмете ванну. Слышите ли? — Ванну, чтобы избавиться от этого ужасного запаха, — повышает голос инспектриса.
— Но… это невозможно, — лепечет смущенная Маша, — я впиталась в него.
— Что такое? — грозно поднимаются брови инспектрисы.
— То есть, он… то есть, шипр, впитался в меня, — поправляется Маша.
— О, это бесподобно, — улыбается инспектриса. — Это великолепно! Молодая девушка, вступающая через полгода в свет, впитывает в себя не основы религии, не правила добродетели, а какие-то скверные духи.
— Они не скверные, m-lle. Уверяю вас, они стоят семьдесят копеек лот.
Последняя фраза вконец погубила бедную "фабрику Ралле". С жестом, полным презрения, инспектриса махнула рукой.
— Вам будет сбавлено два балла по поведению за шипр и два за дерзкий ответ, — проскандировала она зловещим голосом и тотчас же обратилась к другим воспитанницам: — Теперь я желала бы знать, где вы были?
Что было ответить на такой вопрос? Все, что угодно, только не правду. Сказать правду — значило бы погубить Тайну, Ефима и Стешу. А этого ни под каким видом делать было нельзя. И Ника Баян, заранее возмущаясь неизбежною ложью, выступила вперед.