— В ушах у тебя ходит кто-то. Не пугай понапрасну, и так тяжело.
— Оля, милая, расскажи про бой быков в Испании, все-таки убьем время.
— Нет, нет, не надо. И так нервы натянуты, а ты — с быками!
— У Балкашиной валерьянка с собой. Прими.
— Mesdames, если наша Тайна умрет, душа ее, чистая, святая, поднимется на крыльях ангелов к Престолу Бога, — словно серебристый ручеек, звенит своим хрустальным голоском Золотая Рыбка.
— Типун тебе на язык. Вот выдумала тоже! Умрет! Она не смеет умереть! Она должна жить! — горячо и страстно вырывается у Ники.
— Тише, mesdames, тише. Идут.
На этот раз никто не протестует. В коридоре ясно слышатся приближающиеся шаги. Кто-то словно крадется, осторожно шурша накрахмаленным платьем.
— Стеша. Она это. Но почему не утром? Почему сейчас? Значит, все кончено?
И тридцать с лишком пар глаз устремляются навстречу приближающейся Стеше.
— Что, Стеша, что? Умерла? Не мучьте, ради Бога. Скончалась? — бросаясь навстречу служанке, кричат институтки.
— Жива. Живехонька. Лучше ей, милые барышни. Много лучше.
О, какой восторг! Какая радость! Спасена Тайна! Милая, маленькая Глаша-Тайночка — спасена!
И три десятка девушек бросаются в объятья одна другой и радостно целуются, как в Светлый праздник.
Глава 4
Незаметно подошли Рождественские праздники. Весь институт разъехался на каникулярные две недели, остались только выпускные воспитанницы да кое-кто из младших классов, из тех, кому дальность расстояния не позволяла уезжать далеко на такое короткое время.
Рождественские каникулы — это время свободы для институток. Встают на праздниках воспитанницы без звонков. Ходят одетые не по форме, со спущенными за спиной косами, в собственных ботинках и чулках. Классные дамы как-то добрее и снисходительнее в это время, мало взыскивают с провинившихся, еще меньше следят за своим маленьким народом. Жизнь, словом, выходит из своего русла, и менее всего чувствуется пресловутая казенщина в праздничное время.
Елка для маленьких вышла на диво красивой в этом году. Сами выпускные украшали ее цветными картонажами, разноцветными цепями, пестрыми фонариками и золотым дождем. На второй день праздника было решено устроить музыкально-вокально-танцевальный вечер "в пользу бедной сиротки". Какой сиротки — никто, кроме первых, не знал.
В сочельник утром депутация выпускных направилась к Maman отнести программу.
Генеральша Марья Александровна Вайновская, красивая, стройная пятидесятилетняя женщина, с седым начесом пышных волос и с юношески молодыми глазами, внимательным, зорким, «всевидящим» оком просмотрела программу и издала тихое: «гм» на строках, указывавших, что на вечере предполагаются, между прочим, танцы босоножки и цыганские романсы.
— Босые ноги? Это не совсем удобно, как будто… — произнесла она, краснея.
Ника Баян, старая и неизменная любимица начальницы, очаровательно смущаясь, выступила немного вперед.
— Но, Maman, я надену что-нибудь, если нужно. Я не буду плясать босая. Это говорится только — босоножка.
Добрые голубые глаза генеральши внимательно смотрят на девушку:
— Конечно, mon enfant, конечно. Все должно быть корректно. Я надеюсь на тебя.
Потом они беспокойно обращаются к смуглому личику и энергично сомкнутым бровям Шуры Черновой.
— А какие цыганские романсы ты будешь петь на вечере, дитя?
Шура усмехается. Сросшиеся брови чуть заметно вздрагивают над пламенными глазами.
— О, Maman, — говорит она, не колеблясь, — я буду петь самые красивые, самые поэтичные песни о полях, о лесе, о степях и кострах, привлекающих взоры среди вольных степей. Я заставлю слушателей понять всю красоту дивных бессарабских ночей, где кочуют бродячие племена смуглых людей, где слагают свои звонкие прекрасные песни, те песни, о которых писал когда-то наш бессмертный поэт Александр Сергеевич Пушкин.
Начальница смотрит на разгоревшееся личико смуглой Алеко и благосклонно треплет Шуру по щеке.
— Хорошо. Я разрешаю этот вечер в пользу сиротки.
Потом она вынимает из портмоне десятирублевую бумажку и передает ее "депутации":
— От меня. Маленькая лепта для бедной сиротки…
— О, Maman, вы — ангел!
Ника приседает первая, за нею остальные. Депутация возвращается наверх в классы, очарованная вконец любезностью Вайновской.
— Она прелесть! Восторг! Душка! Красавица! Добрая, великодушная, — шепчет Ника, и ей вторят остальные.
— Но вы не сказали, по крайней мере, в пользу какой сиротки устраивается вечер? — допытываются у депутаток остальные старшеклассницы.