— Да, почти целую неделю.
— А комната ее пуста.
— Разумеется.
— А Тайночке нашей адски надоела сторожка.
— Надоела, понятно.
— Так нет ведь Скифки в институте, — повторила Шарадзе.
— Нет, что ж, из этого, наконец?
— Ну, так вот, нельзя ли временно перевести Тайночку к Скифке, предварительно наказав нашей милочке ничего не трогать в комнате Скифки! Таиточке будет там у нее хорошо: и воздух другой, и постель мягкая, и простору больше. Да и мы больше времени уделять ей можем, не рискуя попасться на глаза Ханже. Что, месдамочки, какова моя шарада? — и Тамара сияющими глазами обвела подруг.
— Она гениальна!
— Молодчина, Шарадзе!
— Умница, Тамарочка!
— Ша-ра-дзе, браво! Бис!
— Тер-Дуярова, придите в мои объятия, я вас расцелую! — комически приседает перед армянкой Золотая Рыбка.
— Качать Шарадзе! Качать!
— Месдамочки, тише! Тише! — звучит грудной низкий голос Земфиры. — Вы так кричите, что на другом конце города слышно. Ведь сборище наше не разрешено начальством, прошу не забывать.
Но ее никто не слушает. Тамару подхватывают на руки и качают. Зловещий, отчаянный, полный нечеловеческого ужаса крик несется откуда-то издали, со стороны нижнего коридора.
— Что это, mesdames? Что это?
— А-а-а! — и со слабенькой Хризантемой делается истерический припадок.
— Убивают кого-то, — шепчет Шарадзе, и в черных глазах армянки разливается ужас.
— В дортуар скорее, в дортуар!
Вся маленькая толпа испуганных девушек ринулась, дрожа, в спальню. Там царит тот же ужас. Все проснулись. Волнуясь, смущенные и испуганные, допытываются друг у друга:
— Кто это кричал так страшно?
— О, Господи, что случилось внизу?!
И с замиранием сердца прислушиваются к звукам, раздающимся вдалеке. Но ничего особенного не слышно.
Капает по капле в бассейне вода из крана. Институт спит. И выпускные, несколько успокоившись, мало-помалу ложатся по своим постелям. Вечер подходит к концу. Начинается ночь.
Между тем вот что произошло в то же самое время в нижнем коридоре.
Уже за чаем Заря Ратмирова обратила всеобщее внимание своим рассеянным видом, задумчивостью и тревожным выражением глаз. Когда четыре ее одноклассницы, оставшиеся на рождественские каникулы в институте, поднялись в дортуар, Заря проскользнула мимо заговорившейся с кем-то Зои Львовны, дежурившей в этот день у второклассниц, и спустилась в нижний лазаретный коридор.
Сердце девочки билось тревожно. Вот уже несколько дней, как юная княжна Заря не видит своего кумира — Нику Баян. Холодно встречают ее обычно ласковые глаза Ники, когда она, Заря, впивается взглядами в Нику на общей молитве или в зале, или в коридоре при встречах.
"Конечно, Ника Баян — талант и красавица, конечно, она "само очарование", — придерживаясь институтского лексикона, говорит сама себе Заря, — но… но… ведь ласкова же она со всеми другими и больше всех с этой глупой белобрысой девчонкой, которая отняла у нее, Зари, Никину любовь. Недаром же следит за ними изо дня в день Заря и видит, как почти ежедневно Ника прокрадывается в сторожку, где живет эта белобрысая дрянь". Заря с ненавистью вспоминает о Глаше. Не будь ее, Ника Баян не отдавала бы этой девчонке весь свой досуг и продолжала бы в свободное время бывать с нею, Зарей, или княжною Зиновией Ратмировой.
Сегодня Заря решила подкараулить Нику на пути ее следования в сторожку и серьезно переговорить с нею обо всем. Она не может молчать больше. Ника измучила ее своим невниманием и презрением. И за что? За что? Серо-синие глаза Зари сверкают в полумраке лестницы, куда она спешит для встречи с Никой. Целый день она издали следила за Баян, карауля каждый шаг ее, каждое движение. Но Ника, как нарочно, не выходила из классной. Значит, она решила после чая идти навестить эту противную Глашку, о существовании которой, благодаря своему тонкому выслеживанию, узнала Заря.
Княжна Ратмирова спустилась с лестницы и повернула в сторону лазарета. Через дверь последней хорошо видно освещенное окно Ефима, и сам он у стола с газетой в руках. Слышен тихий «блажной» плач Глаши и уговаривание добряка-сторожа.
"Противная. Капризная. Скверная. Есть в ней что любить, нечего сказать!" — со злостью думает Заря, прислушиваясь к капризным всхлипываниям разбушевавшейся Глаши.
У дверей лазарета — выступ. Заря садится на него. Из окон круглой комнаты, сквозь стеклянную дверь ее, светит месяц. Причудливые блики бегают и скользят по каменному полу и белым оштукатуренным стенам. И кажется расстроенному воображению, что чья-то белая тень бродит по круглой комнате. Совсем некстати припоминается покойная Катя Софронова, стоявшая здесь до минуты отпевания два года назад среди кадок с тропическими растениями. Как мертвенно бледно было юное личико усопшей. И как отчаянно рыдала тогда здесь в этой комнате осиротевшая мать.