В центре этого круга ада, как единственный островок порядка, двигался доктор Овсянников. Но его руки, сжимавшие пинцет или накладывающие повязку, двигались быстро, точно и профессионально. Он был на своей войне и вел свой бой.
Я подошел и молча встал рядом, ожидая, пока он закончит перевязывать раненого. Доктор бросил на меня короткий, отсутствующий взгляд и снова склонился над пациентом. Лишь когда туго затянул последний узел и поднялся, чтобы обтереть руки, он, казалось, узнал меня.
— Леонтий Сергеевич, — тихо сказал я. — Как дела?
— Дела… — Он криво усмехнулся, и эта усмешка походила на гримасу боли. — Дела скверные, Владислав Антонович.
Он обвел рукой ряды лежащих.
— У нас тридцать семь раненых. Не считая тех, у кого царапины. Десятеро — тяжелые. Пулевые в живот, в грудь, раздробленные кости. Я сделал, что мог, но… боюсь, до утра доживут не все.
Я молчал, глядя на искаженные болью лица. Каждый из этих людей был на моей совести.
— Но это не главная проблема, — продолжил доктор, и его голос стал глухим и напряженным.
Он подошел к почти пустому деревянному ящику, стоявшему у костра.
— Вот, смотрите. Это все, что у меня есть. Десяток чистых повязок. Настойки опийной — на пару часов, чтобы облегчить страдания самым тяжелым. А хинина… — он сжал кулаки, — хинина нет совсем. Ни крупинки.
Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни упрека, ни жалобы. Только сухая, профессиональная констатация неотвратимой катастрофы.
— Если в этой грязи и сырости начнется лихорадка, мы потеряем втрое больше людей, чем в бою. Они будут умирать у меня на руках, а я не смогу им помочь.
Я смотрел на пустой медицинский ящик, потом на ряды раненых, и холодная, математическая ясность боя сменилась вязким, удушающим чувством беспомощности. Хунхузов можно было убить.
— Леонтий Сергеевич, я вас понял, — твердо сказал я, встречаясь с усталым взглядом доктора. — Делайте все, что в ваших силах. Спасайте всех, кого сможете.
Мой приказ прозвучал глупо. Он и так делал все, что мог, работая на грани человеческих возможностей. Я обвел взглядом лагерь. Мой взгляд остановился на фигурах нанайцев, сбившихся в кучу у дальнего костра. Они сидели молча, неподвижно, как часть этой древней земли. И тут же в голове, как вспышка, родилась отчаянная, почти безумная идея.
— У нас нет аптеки. — Я снова повернулся к Овсянникову. — Но есть тайга. И есть люди, которые знают ее. — Я кивнул в сторону Орокана. — Поговорите с ними. Кора, мох, коренья — сейчас любая помощь на вес золота. Я знаю, для вас это знахарство. Но это лучше, чем ничего.
Услышав о «травах и кореньях», Овсянников поморщился. На его изможденном лице отразился скепсис. Я видел, как в нем боролись профессиональная гордость и врачебный долг.
Он не стал спорить или читать мне лекций. Лишь тяжело вздохнул, обвел взглядом своих пациентов, обреченных на медленную смерть, и произнес короткую, полную усталости фразу:
— Я сделаю все, что смогу, Владислав Антонович.
Этой фразой он принял тяжелую необходимость, переступив через себя.
Разговор о медикаментах, о хинине, о нехватке всего заставил мою память лихорадочно работать, перебирая события последних месяцев. Закупки, сборы, длинная дорога из центра России…
И тут я замер.
— Постойте… — прошептал я.
Изя и Левицкий, подошедшие узнать обстановку, удивленно посмотрели на меня.
— Я же в Петербурге перед самым отъездом… — повернулся я к ним, и в моем голосе зазвучала лихорадочная надежда. — Я же закупил! Не помню уже точно, что там конкретно… Даже книги какие-то новые по медицине брал! Все должно быть там!
На их лицах тоже промелькнула радость. Но она тут же погасла.
— Но ящик… — медленно произнес Левицкий, и его слова упали в тишину, как камни в холодную воду. — Он же на баржах? С крестьянами?
Черт.
Баржи. Медленные, неуклюжие, плывущие где-то далеко по реке. Когда они прибудут? Через неделю? Через десять дней, если река позволит?
Я посмотрел на ряды раненых, на их полные надежды и боли глаза и пошел дальше заниматься делами, а через пару часов лагерь уже укладывался спать.
Утро было серым и холодным. Эйфория победы, пьянившая нас прошлой ночью, испарилась вместе с предрассветным туманом, оставив после себя лишь усталость, головную боль и тяжелую, грязную работу. Прииск, еще вчера гудевший от лязга оружия и криков, сегодня молчал.