Успех дела зависел от внезапности, а внезапность — от маскировки. Мы залегли в зарослях по обе стороны ручья. С одной стороны — нанайцы, с другой — мышляевцы. Тайпины и китайцы должны были ждать исхода дела в тайге позади хунхузов и вырезать тех, кто сумеет сбежать от наших выстрелов. Крестьян же оставил на прииске.
Вновь и вновь я осматривал место нашей засады. На протяжении добрых трехсот сажен русло ручья было как на ладони.
Ждать пришлось долго. Мы залегли по обоим берегам, вжимаясь в холодную землю, сливаясь с корягами и зарослями дикой смородины. Время растянулось в вязкую, холодную бесконечность. Лишь на исходе второго дня, когда солнце уже окрасило небо всеми оттенками багряного цвета, с верхушки сосны, где размещался наш ближний дозор, донесся условный сигнал — резкий, злой крик сойки.
Мы замерли. Все взгляды впились в изгиб ручья, и вскоре из-за него показались темные силуэты плоскодонок. Из-за сильного течения десятки изможденных бурлаков по пояс в ледяной воде тянули лямку, вцепившись в толстые бечевы. Когда я представил себе, каково это — два дня подряд идти по колено в ледяной воде ручья, мне стало не по себе. Каждый их шаг по скользким валунам был мукой, а каждый общий хриплый выдох в вечерней тишине казался жалобным стоном до смерти измученного животного.
А наверху, на тюках с зерном, сидели их хозяева — хунхузы: в сухой одежде, сытые, скучающие. Их расслабленные позы и ленивые движения кричали о полной уверенности в своей безопасности.
Напряжение достигло предела. Рядом со мной Левицкий, устроившись за поваленным стволом, прильнул щекой к гладкому ложу штуцера, тихо выругавшись сквозь зубы на боль в раненом плече. Чуть левее каменным изваянием застыл Сафар; он, казалось, перестал дышать, превратившись в часть этого сырого берега, и лишь его глаза жили, обращенные на приближающегося врага. За моей спиной Софрон негромко щелкнул, взводя курок «Адамса» — этот сухой, хищный звук был обещанием смерти в ближнем бою. А Орокан, еще минуту назад бывший рядом, уже растворился в прибрежных зарослях, бесшумной тенью скользнув ниже по течению, чтобы отрезать пути к бегству. Все ждали одного — моего сигнала.
И когда последняя лодка вошла в сектор обстрела, я выкрикнул:
— Пли!
Воздух разорвал рваный, оглушительный треск десятков штуцеров. Один из охранников на головной лодке просто исчез, сметенный свинцом. Второго развернуло, и он мешком рухнул на кули, выронив ружье. На лодках воцарился хаос. Уцелевшие хунхузы заметались, как ослепшие крысы, пытаясь поджечь свои фитили, но второй наш залп поставил жирную точку в этом коротком побоище.
Когда мы вытащили лодки на берег, радости не было предела. Раненых добили без сожаления — таков был закон этой войны. Но бурлаков, разумеется, никто не стал убивать.
Добыча превзошла самые смелые ожидания: почти пятьсот пудов риса и проса, сорок вязанок вяленой рыбы, шесть бочонков солонины. В отдельном тюке нашлось и барское добро: табак, опиум, хашин — китайская водка, десятки кирпичей чая и, главное, мешок соли, ценность которой в этой глуши была едва ли не равна золоту. Да у нас теперь будет пир!
Эйфория от легкой победы и богатой добычи пьянила. Мои люди таскали на прииск мешки и бочонки, предвкушая сытную еду, а Изя Шнеерсон, позабыв о брезгливости, лично обнимал каждый тюк, бормоча что-то о гешефте и промысле Божьем. Но мне было не до праздника. Радость от тактического успеха лишь обострила понимание того, что главный враг все еще цел и невредим.
— Приведите ко мне пленных, — бросил я Мышляеву, кивнув на сбившихся в кучу дрожащих бурлаков.
Допрос был коротким. Эти изможденные, сломленные люди не блюли никакой верности своим погибшим хозяевам. Под моим тяжелым взглядом, помноженным на вид свежих трупов, они наперебой выкладывали все, что знали. И вскоре подтвердилась ключевая деталь: транзитный лагерь, перевалочная база хунхузов, куда они везли провиант, находился на том берегу Амура. В тех самых фанзах, где всего год назад мы с боем отбивали нанайских женщин.
Вечером, когда первый ажиотаж улегся, я собрал свой «военный совет» у вытащенных на берег трофейных джонок. Левицкий, Тит, Сафар и хмурый, как всегда, Софрон стояли рядом, глядя на темную воду.
— Хорошая добыча, — гулко пробасил Тит, похлопывая по туго набитому мешку.
— Мы вырвали у змеи хвост, но голова-то цела. И эта голова скоро приползет сюда за своим добром.