- Бузуев привели!..
На востоке утренняя заря занималась, песни на горе умолкли, а в кустах на речке просыпались робкие птичьи голоса.
У сборни тем временем стал собираться народ, обхватывая живым, все нарастающим кольцом пятерых только что приведенных из тайги людей.
Хмельные, бессонные лица праздничных гуляк были сосредоточенны, угрюмы.
Старики и молодухи, ядреные мужики и в плясах отбившая пятки молодежь, то переминаясь в задних рядах с ноги на ногу, то протискиваясь вперед, шумели и перешептывались, бросали бродягам колючие, обидные слова и хихикали, сочувственно жалели и сжимали, рыча, кулаки, готовы были сказать: "Ах вы несчастненькие!" - и готовы были кинуться на них и втоптать в землю.
И бродяги это чувствуют. Недаром такими принужденно-кроткими стали их лица.
Лишь старик Лехман не может побороть обуявшую его злобу: насупясь, сидит на бревне и угрюмо на всех посматривает суровыми глазами.
Да еще Андрей-политик сам не свой. Воспаленные глаза его жадно кого-то в толпе ищут. Он устало дышит полуоткрытым ртом и, облизывая пересохшие губы, невнятно говорит:
- Я вам никто... Слышите?.. Я сам по себе...
Но его слов не понимают.
- Слышите? Где староста? Где сотский?..
- Брось, милый, - советует ему тихим голосом Антон, - ишь они пьяные какие... Брось...
Старый Устин, усердный господу, ближе всех к бродягам. Он ласково им говорит:
- Вы вот что, робенки... тово... Ведь мы не с сердцов...
- Как же не с сердцов, - злобно сказал Лехман. - Ты спроси-ка вот нашего товарища, - указал он на Антона. - За что мужик ему в ухо дал? Это не резон.
- А потому, что вы пакостники, - раздраженно сказала баба в красном.
- Пакостники? - повысил голос Лехман. - Чего мы у тебя, тетка, спакостили?.. Ну-ка, скажи!
- Дак вы тово, - сказал, размахивая руками, Устин, - вот залазьте в копчег да и спите с богом, покамест у хресьян гулянка, а там выпустим. Кешка, отпирай чижовку-то...
И, обернувшись, посоветовал:
- А вы, бабы, тово... Принесли бы чо-нибудь пожрать мужикам-то... Молочка там али что...
- Ну, так чо, - ответила баба в красном и пошла.
- Кешка, отпирай копчег! - опять скомандовал Устин. - Робятушки, залазь со Христом.
- Врешь, старик... Не имеешь права!.. - выкрикнул Андрей, погрозив Устину пальцем. - Я не бродяга... Понял?
Народ стал разбредаться.
Придурковатый звонарь Тимоха поглядел на алеющий восток, подумал, почесал бока и пошел к часовенке "ударить время".
Антон продолжал успокаивать Андрея:
- Ничего, Андреюшка... Завтра утречком... Пусть они продрыхнутся...
Устин с каморщиком Кешкой орудовали у чижовки.
- Вы, робенки, идите... Чего вам.
Кешка огарок из сборни принес. Тетка в красном молока две кринки и яиц с хлебом притащила.
- Де-е-ло, - одобрил Устин, заложив руки назад.
Тимоха из усердия три раза в колокол ударил.
Устин взглянул на гору, где часовенка, и опять сказал:
- Де-е-ло...
Бродяги, посоветовавшись, наконец зашли в чижовку.
Ванька Свистопляс уже кринку молока ополовинил, Андрей-политик нейдет:
- Вы меня отпустите... Я политический...
- Политический?! Ха-ха... Ладно... Все такие политики бывают... Ты нам дорогой все уши просмонил, шкелет... Ты пошто наутек было хотел? А?! враз сердито заговорила стоявшая с ружьями стража.
- Я, господа, вам серьезно говорю... Пустите...
- Тут господов нет, - сказали строго мужики, - а вот коли велят, так и тово...
- Мне Анну... - взволнованно упрашивал Андрей, - девушку Анну...
- У нас Аннов хошь отбавляй, - острили мужики.
Старому Устину спать хотелось, да и всем наскучило.
- Кешка, бери его!.. Робята, подсобляй!..
Андрея потащили.
- Стой!..
- Кешка, налегай!..
- Иди, Андрей, черт с ними, - октависто звал Лехман.
- Нет! - рвался из дюжих рук Андрей. - Черти этаки, олухи!.. Аннину мать позовите... отца... старосту...
- Кешка, запирай!!
- Отвечать, дубье, будете!.. - ломился Андрей в захлопнувшуюся за ним дверь.
- Крепко запер? - спросил Устин.
- Так что комар носу не подточит, - весело ответил сторож Кешка.
- Ну, робенки, расходись! - скомандовал Устин, любивший приказывать толпе, и помахал рукой во все стороны.
XIV
Матрена лежала на кровати и думала об Анне, о Прове, не "натакался ли" в тайге на зверя. Надо бы заснуть, но сон прошел, в комнате бело. Встала, занавесила окна, опять легла. Слышит Матрена: по воде кто-то хлюпает. Коровы, что ль, через брод идут? Не время бы.
Думает о том о сем, но голова устала, нет ясных мыслей, путаются и текут куда-то, как по камням река...
Чует: храп лошадиный раздается и человеческий голос. Думает - сон, опять тот сон: лохматое чудище из печи вылезет.
Стучат.
- Эй, Матрена Ларионовна!
Вскочила, оправила рубаху, густые волосы подобрала, сунулась к окну.
- Ах! - вздрогнула, похолодела: "Знать, Анка кончилась..."
- Отопри-ка скорей, впусти!
Насилу дверь нашла. Без памяти бежит к воротам.
Вошел, коня за собой ведет.
- Занемог я дорогой... Теперь полегчало малость...
- Иван Степаныч!.. А Пров, Анка?
Бородулин провел коня в стойку.
- Сенца-то можно взять?
- Да дочерь-то какова?! - кричит, задыхаясь, Матрена.
- У меня деньги украли, вот я и прикатил... - не слушая ее, говорит вяло Бородулин.
- А?!
- Деньги, мол, деньги украли...
У Матрены ноги подкосились, села на приступки..
"Вот он, лохматый-то... Вот когда сердце-то вырезать начнет".
Петух схлопал крыльями, запел. Тыща петухов запело. Из глаз свет выкатился.
- Ну, пойдем-ка в избу. Ты чего это? - наклоняется к ней Бородулин. Анка тебе кланяется низко... Прова Михалыча встретил... Все слава богу, ничего...
В глазах Матрены сразу вырос день. Петух снова пропел, тыща промолчало.
- Кто украл-то, деньги-то? - с усилием, едва принудила язык.
- Не знаю.
- Ох, и напугал же ты меня...
Идет впереди, высокая и статная, скрипят приступки под сильными ногами.
"Вся в мать", - думает Бородулин про Анну и подымается по сенцам.
- Дочка-то какова?
- Все слава тебе господи.
И купец, волнуясь и краснея, долго говорил об Анне, о себе, о новой жизни, сулил всего, мудрил и перемудривал, клялся, просил прощенья.