- Кого-то черт несет, - буркнул поселенец. - Пойдем на речку.
На крыльце послышались грузные шаги. Кто-то шарил скобку.
- Здорово те живете, - густо сказал, входя, большой, чуть согнувшийся Пров и стал креститься на передний угол.
Анна распахнула дверь и, радостная, остановилась на пороге.
- Пришел?
- Здорово, Анна!
- Батюшка, батюшка! - кинулась к нему на шею. - Что, пришел Андрюша-то? А мамынька-то где?
Пров взглянул на дочь и сразу все понял. Он боднул головой, в глазах запрыгал огонек лампы, все кругом помутнело, и заколыхался пол.
- Вот поедем: матушка горькие слезы по тебе проливает. Что ж ты, доченька... хвораешь?
- Нет, хорошо. Слава богу, хорошо... - а сама стиснула виски и зажмурилась, как от яркого света.
Пров стоял, положив руки на плечи Анны, и уж не мог разглядеть ее лицо.
- Испить ба... - Он мешком опустился на лавку и жадно, не отрываясь, выпил ковш воды.
Дарья и поселенец ушли. Феня увела Прова с Анной на чистую половину, накормила их, и все стали укладываться спать.
Анна, засыпая, говорила, словно жалуясь:
- Тятенька... Ну, как же, тятенька?.. Плохо...
- Чего плохо-то?
- А по книжке хорошо. Все хорошо будет...
- Ну, а как Иван-то Степаныч, как он с тобой в обхожденье-то?
- А не знаю, сбилась. Не понять.
- Ну, а сколько ты зажила-то? Расчет-то покончил он с тобой али как? После?
- Тятенька, после. Вот высплюсь - завтра другая...
Тихо стало. Только из кухни долетал пьяный Илюхин храп.
Прову не спалось. Он поглядел на образ. Огонек лампадки колыхался и озарял лик Христа. Пров вздохнул. Его душа требовала молитвы. Нужно сейчас встать и все открыть господу, совет благой принять, вымолить спокой сердцу. Он подошел к образу, опустился на колени. Огонек поклонился ему и затрепыхал. Лицо Прова скривилось, сморщилось. И когда он сделал земной поклон, уже не мог выдержать, всхлипывать стал и тихо, чтобы не подслушали, по-женски голосить.
- Рабу твою Анн... звоссияй... боже наш.
И не знает Пров, какими словами можно разжалобить бога, от этого еще больше ноет его душа, и печалится, и тоскует.
- Звоссияй... совсем... гля ради старости... гля утешенья.
После вторых петухов пожаловала Даша. Она легла рядом с Фенюшкой и крепко ее обняла.
- Стерва ты, Дашка, - сказала Фенюшка, - попадетесь вы с хахалем-то.
- Мо-лчи-и, - тянула, засыпая, Даша, - ехать хочу... в Кедровку. Как его, хозяин-то... одного... без досмотру...
- Кати! Все одно шею-то свернешь. Таковская.
- Эх, Феня, Феня, - тяжко вздохнула Дарья. - Ничего ты не знаешь. Ничего ты, Феня, не понимаешь.
- Брось, брось ты его, мазурика, посельгу несчастную.
- Погоди, Феня... Скажу слово... Все тебе скажу...
- Сучка ты, я вижу.
- Ну, не обида ли?! - Даша, чтобы не закричать на весь дом, вцепилась зубами в подушку, застонала.
XVI
Солнце стояло высоко. Матрена пошла к завозне - храпит купец. На речку сбегала - не едет ли хозяин? Нет. Пошла вдоль улицы.
У сборни мужики. Лица мятые, глаза красные, заплывшие. Обабок в кумачной рубахе, в новых продегтяренных чирках, с фонарем под глазом, но при бляхе.
- Надо обыскать... - говорит он, поправляя начищенную кирпичом бляху.
- А по-моему, выпустить, да и все... Народ, кажись, смирный, несмело заводит пьяница Яшка с козлиной бородой.
- Сми-и-рный?! - наскакивают на него. - А помнишь?!
У Яшки в груди хрипит, он кашляет, словно собака костью подавилась, и, уперев руки в колени отекших ног, жалеет:
- Мне што ж, мне все равно... Хошь век держи их... Хошь на цепь посади, а только что... Полегче надо бы...
Мимо них по улице священник верхом на Федотовом коне едет. За ним кривая Овдоха на кобыленке тащится.
- Здорово, батя! К домам?..
- Восвояси, отцы, восвояси... - хрипит батя, щуря на них узкие свои глаза.
- А молебен-то?
- Да чего, отцы... Простыл в речке... Еле жив... Не знаю, как и доплетусь.
- Грива! - злорадно взвизгивает бабьим голосом угреватый парень и, быстро присев, прячется за мужиков.
Батя, понукнув коня, надбавляет ходу.
- Вот это поп... - хохочут мужики, - этот поповать может подходяшше-е-е... Ха!
Подошла Матрена.
- Ну, как?! - спрашивают мужики, поздоровавшись. - Хозяин-то вернулся ли? Анка-то какова, краса-то наша?
- Да, вишь, нет еще Прова-то... Гость у меня, Бородулин.
- Бороду-улин? Ребята, айда с проздравкой! - радостно вскрикнул черный, в плисовых штанах, дядя, по прозвищу Цыган.
- Ну, дак чо, мо-о-жно, - откликнулись, а подыматься лень - сидят.
- Куда... Он спит, разнемогся: лихоманка, чо ли... - сказала Матрена и пошла.
- А-ах! - крякнул Цыган и, состроив плутоватую рожу, поскреб под картузом висок.
- Надо бы выпить-то, - сказал он, сплевывая.
- Ну дак чо? И выпей. Купи у Федота.
- Ха-ха! - хохочет над собою черный, вывернув карманы плисовых штанов. - Купи! Купило-то притупило. Вишь?
И у всех так, год плохой был, денег нет, а выпить хочется. В долг придется взять, без этого не обойтись: можно теленка заколоть да - Федоту, свинью заколоть да - Федоту, самовар стащить, машину швейную стащить берет. Только баба ругаться станет, - пусть, бабу по уху. Дочка? Дочку за косу. Двустволку можно в заклад пустить. А к Бородулину с проздравкой надо обязательно, подаст хоть по стакану.
Обабок вдруг басом рявкает:
- Робяты!..
- Чтоб те разорвало! - вздрагивают мечтающие мужики, смешливо отодвигаясь от Обабка.
- А може, как ежели пошарить, да у них окажется рублев пяток, а? Как вы понимаете?..
- А и вправду, - согласились мужики.
- Айда! - скомандовал Обабок, и все, не торопясь, пошли к чижовке.
Каморщик Кешка замочком щелк:
- Робяты, вылазь, начальство требует, десятский с сотским.
- В чем дело? - октависто рассыпался Лехман и появился в двери.
- А так что желаем обыск произвести, - подошел к нему Обабок, револьвертов нет ли али бы чего... и все такое...
- Я те произведу! - сказал грозно Лехман.
Мужики опешили.
А тот, высовываясь из двери и держась рукой за косяк, говорил:
- Отпустите нас в тайгу. Мы шли стороной, вас не трогали, никакого худа вам не сделали. За что нас взяли?
- А очень просто!.. - кричал, не зная, что сказать, Обабок.
Лехман вышел, огромный и сутулый, перекрестился на часовню и направился к тайге.