Все спало крепким предутренним сном. Вся деревня, пьяная, праздничная, встревоженная смертью Бородулина, давно залезла в свои избы, зажмурилась, угарно забредила и с присвистом захрапела.
Даже там, на горке, умолкали и ругань и песни.
Слышит Кешка сквозь сон, верезжит где-то бегучий бабий голос. Открыл глаза, голову повернул в ту сторону, слушает. Катится по дороге голос отчаянный, визгливый:
- Я тебе покажу, жиган!.. Ах ты охальник... Ой, ма-а-а-мынька!
- Варька, ты?! - окликнул Кешка.
Но та не слышит, пьяно плачет и ругается с хрипом, плевками, самые непотребные слова сыплет, - не девичьи, не женские, не человечьи, смрадом от слов несет, даже Кешке невтерпеж, сплюнул, - бежит, все бежит, кривули выписывая по дороге, и на всю деревню воет:
- Донесу, окаянный, донесу... Все-о-о расскажу Прову, все!.. Я те покажу, как коров резать... Змей!!! Змей!! А-а-а... С Танькой связался?! По роже меня хлестать? Помощь устраивать?! Ну, погоди ж, Сенька... Я те выучу... Ой, ма-а-мынька...
Ей вторили псы, заливаясь со дворов осипшими за день голосами.
Кешка лениво поскреб бока, протяжно зевнул, потянулся.
Короткая летняя ночь уходила. Скрылись звезды, померкла луна, а восток мало-помалу стал наливаться розовым рассветом. Белые, припавшие к земле туманы кутали всю долину речки, тянулись к тайге и чуть не до маковок застилали ее белым тихим озером.
А вверху над туманами было ясно и радостно.
Огненная дорожка легла над туманами. Но солнце еще не скоро раздвинет застывшие небеса.
Кешка равнодушен к расцвету зари. Его сон мутит.
Он сам себе сказал:
"Ага, светает... Значит, Кешка, спим..."
Лег на рваный кусок войлока, скрючился, укрылся с головой тулупом и закрыл глаза.
В прибрежных кустах птицы пробудились, чирикнули раз-другой, с зарей поздоровались и рассыпались песнями. На речке закрякали утки, в тайге кукушка куковать принялась, где-то затянула иволга.
Кешка, засыпая, думал:
"Как бы не проспать... как бы Устина упредить... Нет, Пров, врешь, брат... Тпррру... Не туда воротишь... Да, баба хорошая, баба ядреная... Тыква-то... Кого?.. Нет, я так... Не это... Убивать? Ага... Я Устина упрежу... Мы с ним, мы с ним... Да-а-а..."
- Ах, язви те... клоп!
XXIV
Солнца край показался над тайгой. А пьяная деревня спит.
Пров хоть поздно лег, а уж на ногах. Бляху надел медную, к Федоту-лавочнику направляется, лицо угрюмое. Федот спит еще, поднял Федота, всех в дому поднял:
- Время... солнце встало...
Солнце кверху плывет, туман изъедает - пропал туман.
Мужики, один за другим, - скрип да скрип воротами, - все к Федоту идут, таков уговор.
Порядком народу набралось, все хозяева явились. Плохо как-то у них, уныло. Все в пол глядят, глазами не встречаются. Головы трещат, лица припухли, носы ссажены, под глазами волдыри. Молча курят трубки, за встрепанные головы хватаются, покашливают:
- Ну, дак как, ребята? - тряхнул бородою Пров.
Молчат. Цыган сказал:
- Мутит, кум... Чижало...
А уж Федот бочоночек на стол поставил, хозяйка студень подала.
- Ну-ка... Тресните... По махонькой...
Закрякали все, зашевелились, сплюнули. Водка у Федота добрая, не то что у Мошны, вон как обожгла, хо-х!..
- Я, значит, не в согласье... - сказал рябой мужик Лукьян, прожевывая студень...
- И я... - буркнул Обабок.
- Как так не в согласье?! - Пров с Федотом враз крикнули.
- А так что мы не жалаим... Мы, значит, спьяну тогды... А вот пускай их в волость тащут... - сказал рябой.
- В волость?! - прикрикнул на него лавочник. - Тебе, голозадому, хорошо говорить-то... Да ить волость-то их выпустит... Черт... А ежели они сюда придут опять, да с отместкой? Нет, ребята... Это не дело. Я тоже своему добру хозяин. Они, варначье, за худым-то не постоят, у них рука не дрогнет... Эн, каких скотинушек у нас с Провом вывалили... Али опять же этого, как его... Кузьму ножом чкнули... А?! На-ка, выкушайте...
По другому стакашку прошлись, - водка хорошая, холодная.
Пров резоны свои повел:
- Вот ты, Лукьян, ляпнул, а не подумал... А еще кум тоже называешься... А ты вот меня не пожалел... Дочерь мою, Анну, не пожалел... Ведь кто ее улестил-то? Ведь из их же шайки, разве он - политик? Какой он, к чертовой матери, политик?! Вор...
- Ну-ка, чебурахни, робятки...
По третьему выпили.
- Ну, дык чего, мужики... - прогнусил безносый мужичонок, откидывая левую ногу и подбочениваясь. - Эна как их измолотили, куды их, разве до волости мыслимо? Ха!.. Где тут...
Загалдели мужики, распоясались, румяные сидят, вино в головы бросилось, замутило разум.
Пров твердо говорит, рубит каждое слово топором:
- Этих варнаков-то, бузуев-то... чего их жалеть... Они кто? Тьфу вот кто... Они, собаки, в Расее людей режут, а их сюда? Пошто так-то... Разве дело? А?.. Чтоб нашу сторону гадить?! А?! Нет, врешь! Это не закон... Это глупость! Нам не надо, чтобы пакостить... Вот поймали, ну куда их? Как по-вашему, а?.. Опять в Расею?.. Видали там их, сволочей таких... Ну, куда ж их, гадов?..
- Айда! - взревел Обабок. - Кашу слопал, чашку об пол! Айда!..
- Всем миром, робята, штобы ни гу-гу... Собча штобы...
- Вперед острастка... - поддавал Федот жару.
- За сто верст штоб бузуи к нам не подходили, штоб помнили.
- Мы им покажем!.. Язви их!..
- Ого-го-о-о!..
- Нате-ка, выкушайте для храбрости...
- Ну, ребята, а ежели Устин...
- Устин?!
И все примолкли.
- Пускай он в наше дело не вяжется! - первый закричал Цыган и сквозь зубы сплюнул.
- А-а... Святоша?.. В отцы-праотцы лезть? Врешь! - как из бочки ухнул Обабок и, покачиваясь, долго грозил кому-то, обвязанным тряпкой пальцем.
- Что ж Устин... Устин сам по себе, - сказал лавочник Федот, - он богомол...
- Богомол?! - привскочил Обабок и опять сел. - Знаем мы! Нет, ты заодно с миром греши... Ежели ты есть настоящий... Ежели ты, скажем, богомол... Дура! Вот он кто, ваш Устин... Поп! Вот он кто... Ха-ха... Нет, врешь, ты не при супротив миру... не при... Куда мир, туда ты... Дело... А он что?.. Тьфу!
И Обабок неожиданно ткнул в толстый живот Федота:
- Ты! Кровопивец! Дайко-сь скорей стакан вина... Душа горит...
Пров Обабку приказал созвать парней да подводы нарядить, а то народу мало: надо бродяг подальше от Кедровки увезти, надо Андрюшку-шпану разыскать, надо Бородулина тащить в село.
Пров сердитый: проспали мужики. Следовало б до свету справить, без шуму, потихонечку, а теперь вся деревня на ногах: мальчишки оравой по улице ходят, чего-то ждут.