– Силы надо. Силы! – сказал Ефрем, скинул в погреб всё мясо и начал рубить топором на крепком столе икру Олега.
Олег стиснул зубы до боли в висках. Его мучали фантомные боли. Ему всё казалось, что Ефрем рубит его по живому, и культи горели жарким пламенем. Когда по избушке начал распространяться запах жареного мяса, скворчащего на толстой от копоти и пригоревшего жира чугунной сковороде, Олег не выдержал. Его начало тошнить. Всё тело его содрогалось от тошноты, и только недавно съеденный суп рвался наружу, обдавая своим напором стену у кровати. Ефрем испугался. Он убрал мясо с печи, поставил сковороду на стол у кровати, подбежал к Олегу и аккуратно придержал ему голову, пока его мучали рвотные рефлексы.
– Хорошо… Ничего… – причитал тот, обнимая Олега и гладя его по слипшимся волосам на голове. – Больше не больно… Больше не плохо… Тебе тяжело… Мне тяжело. Не страшно. Не страшно. Я думал, что страшно. Мне было страшно. Потом… Это так вкусно, так хорошо… Попробуй. Будет хорошо.
– Хватит… Уйди… – бормотал Олег. – Я больше не могу.
– Раз! Один раз! Раз – и хорошо…
Олег подавился застрявшим в горле комом, замотал головой и закашлялся.
– Раз! Раз! И хорошо! Нет – я буду оленя ловить. Зайцов. Лося принесу. Но попробуй! На! Вкусна! – он подхватил немного подостывшее мясо со сковороды, разжал рукой Олегу рот и вложил в него кусок недожаренной икры. – Один раз… Вкусна…
– Эээээээ! – закричала сидящая в углу прожорливая Лариса, кинулась к сковороде, но её остановил ошейник на короткой цепи. – Ааааа!
Олег кашлял и мотал головой, не успевая ещё ничего сказать. Он начал давиться и чувствовал, как новая порция рвотных масс рвётся наружу.
– Медиум… Жарка медиум… – уверял его Ефрем, вспоминая давнишние годы своей жизни в городе. – Сочно.
– Ылгырл брл, ээээ! – кричала рвавшаяся Лариса, пуская по подбородку тягучие, длинные струнки слюней.
– Нет? – совал Ефрем обратно в рот Олегу вырвавшийся вместе с рвотой кусок мяса. – Нет? – раздосадовано повторил он и отступил от Олега.
– Нет… – слабо отзывался Олег, тяжело дыша после борьбы с Ефремом, которая отнимала у него множество сил. – Пожалуйста… Нет…
– Друг… Дру-у-у-уг… – замычал Ефрем, будто чем-то озарённый. Он поставил сковороду на печь, а сам снова ненадолго исчез в погребе, копаясь в своих запасах, затем снова сел на кровать.
– Муксун… Муксун? Чир?
Олег повернул голову на зов Ефрема и увидел в его руках толстый, слипшийся пласт серебристой речной рыбы.
– Ублюдок… – задрожал Олег и отвернулся.
– Хариус. Варю?
– Да… – нехотя ответил Олег.
12
По ночам Олег не мог сомкнуть глаз от пережитого ужаса. Стоило только закрыть глаза, как перед ним вставала сцена с мёртвым младенцем, когда его ещё живого и только появившегося на свет засовывают в ведро с кипящей водой, а затем едят его мозг прямо из черепа, выскабливая серое вещество ложечкой. Во рту до сих пор был тошнотный, призрачный вкус человеческого мяса – Лёвиного и его собственного. Олег всё лежал и совершенно не представлял, как вообще можно жить с подобными видениями, которые будут преследовать его до конца жизни.
Когда Олег не спал, он всё думал о том, что могло пойти не так – как жизнь обошлась с ним настолько жестоко и несправедливо? Слушая храпящего сбоку Ефрема, он снова и снова начинал трястись от злобы и думал о том, как можно отомстить.
Ефрем был совершенно помешан и безумен. Олега ужасали его жестокость и безмерный садизм. Но удивляло одновременно и то, как он открыто, приветливо и по-доброму себя ведёт – ухаживает за Олегом, готовит ему есть, заботится о нём как сиделка о старой родственнице, ловит животных ему на еду и кормит Ларису. Пускай он часто об этом забывает, но её вой заставляет его это делать с регулярной периодичностью.
«А Лариса? Что такого ужасного и непоправимого могло случиться в её жизни, в её сознании, что она навеки так и осталась безумной сумасшедшей? Её ум настолько помешался, что теперь она стала больше животным, нежели человеком». Олег начинал бояться, что и его разум постигнет та же участь, что он окончательно сойдёт с ума, если не найдёт способа заглушить эти образы. Ему было больно смотреть на поедаемые Ефремом его собственные конечности, руки и ноги – как физически, так и морально – нестерпимо больно и губительно для сознания.
И всё же, характер Ефрема напомнил Олегу образ доброго сельского обывателя, который днём на работе забивает по сотне свиных голов, а вечером приходит домой, весело играет со своими детьми и поит молоком беспризорных котят. «Только тут вместо свиней люди, которых он воспринимает исключительно как продукт питания. Берегись. Он сумасшедший. Он опасен» – мелькали в голове у Олега мысли, и он снова раскис. «А что если он не ест меня и Ларису только потому, что у него ещё есть запасы человечины, а нас он держит только как живые консервы? И если польза Ларисы в том, что она “готовит” ему вкусных детей, то что могу предложить ему я? Общение… Только общение. Разговоры через силу, даже если тошно и страшно. Если он не врал, что ему не хватает общения и друзей, то это сможет на какое-то время спасти мою жизнь, пока нас не найдут спасатели. А там… Бедная Соня. Если она меня не примет, я её пойму. Я начну жить сначала. Ведь сейчас научились делать хорошие протезы, с которыми люди чувствуют себя полноценно. Надо только выжить», – подумал Олег и снова тихонько заплакал.