«Надо возвращаться», — говорит он себе, ускоряя шаг, так как они должны отправиться в Лиму на поезде в тринадцать часов и восемь минут.
Он углубляется в бедный квартал, где несколько редких прохожих, которые встречаются ему, смотрят на него недоверчивым звериным взглядом. Какой-то мужчина в лохмотьях, с неестественно сощуренными глазами, подходит к нему. Его взлохмаченные нечесаные волосы, спадающие на лоб, очень напоминают гриву.
— Подайте милостыню…
Бот поднимает руку, чтобы отогнать его, но рука встречает только пустоту. Бродяга отпрыгивает в сторону и свистит. Бот ускоряет свой шаг. В этот миг чья-то рука с силой опускается на его плечо.
— Не так быстро!
— Что…
Рука давит все сильней, потом резко разворачивает его. Он едва различает кулак, обрушивающийся на его рот, и — вдали — Беранже Соньера, который бежит к нему и одновременно что-то кричит. Тогда все происходит очень быстро; попрошайка идет навстречу аббату. Что-то очень твердое ударяет Бота по затылку, и он погружается в темноту.
В темноту или в ночь. Боту требуется несколько мгновений, чтобы его разум прояснился. Это трудно. Он гримасничает. Он все еще ощущает боль на лице от кулака… Кулак и Беранже вдали.
Он шевелит одной рукой, потом другой, проделывает то же самое с ногами. Где он? На самом ли деле уже ночь? Он не понимает. Он чувствует, что не способен думать, как если бы у него ампутировали мозг. Ему хватает ясности ума только для того, чтобы осознать пустоту, образовавшуюся в его голове после удара.
Он ждет. Минуты протекают в абсолютной тишине. Мало-помалу силы возвращаются к нему. Он спрашивает себя о том, кто мог привезти его сюда. Священник предупреждал его: «Вам будут хорошо платить, но в работе со мной есть опасность. Вы принимаете это?» Он согласился, дал свое слово. Ему стоило попросить больше объяснений по поводу того, какого рода эта опасность.
«Где я?» — повторяет Бот еще раз, ощупывая пол. Он встает на четвереньки и с бьющимся сердцем начинает нерешительное продвижение. Через два или три метра он ударяется о стену, следует вдоль нее, повторяя ее контуры, и оказывается у двери. Она деревянная, самая что ни есть классическая, с резной ручкой. Краска отшелушивается под его пальцами. Он несколько раз нажимает на ручку. Дверь закрыта снаружи. Он примыкает глазом к замочной скважине, но другой ее конец кажется чем-то забитым.
«Мой нож», — всплывает в голове мысль. В кармане брюк. Он все еще там: его у него не отобрали. Это ему придает смелости. Как только лезвие оказывается вынутым, он принимается за мягкую древесину. Проходят минуты. Заостренный конец углубляется все больше и больше. Вдруг он с хрустом выходит с другой стороны. И тогда дверь резко открывается, и кто-то очень сильный хватает его за плечи, предварительно вырвав у него нож.
Бот чувствует, как его приподнимают над полом. Его отшвыривают в другой конец комнаты, где свалена в кучу разнообразная мебель.
— Что здесь происходит? — слышит он в тот момент, когда поднимается, опираясь на ящики разбитого комода.
— Он попытался схитрить, — отвечает какой-то голос с сильным марсельским прононсом.
Поворачивая голову, Бот обнаруживает мужчину, который только что говорил. Высокий, с квадратными плечами, верзила смотрит на него в упор своими маленькими поросячьими глазками, жонглируя его ножом. К нему подошел молодой человек хрупкого телосложения, который держит револьвер.
— Что вы от меня хотите? — спрашивает Бот. — Почему меня здесь закрыли?
— Это не наше дело — отвечать на ваши вопросы, — говорит молодой человек. — Пойдемте со мной, и не пытайтесь убежать. Я буду вынужден воспользоваться своим оружием.
Бот вздыхает и подчиняется. В сопровождении обоих мужчин он покидает это место без окон, выходящее прямо на дубовую лестницу с раскачивающимися и скрипящими ступеньками. Запах плесени. Вонь ощущается все больше и больше по мере того, как они спускаются. Добравшись до низа того, что кажется старым заброшенным замком, целиком построенным из дерева, может быть, старым сараем или бывшим складом, разделенным перегородками, они проходят сквозь вереницу мрачных комнат. Старая мебель, изогнутые подсвечники, сваленные в кучу у основания стен с облезшей краской, покрытые паутиной и плесенью, кажемся, соответствуют неизвестно каким правилам, которые определяют их расстановку по эпохам и стилям.