— В жизни христианина, в особенности для приходского пастора и для паствы, доверенной его заботам, нет более трогательного обстоятельства, чем визит епископа…
Головы медленно склоняются в знак согласия, поворачиваются к улыбающемуся епископу, потом возвращаются к Беранже. Аббат воспламеняется, восхваляет величие Бийара, прежде чем направить свой палец к толпе республиканцев:
— …Я видел несчастных, сбитых с толку вероломными советами, которые ожесточились против всех моих начинаний во имя прославления Бога и украшения его храма. В дни этого безрассудства все средства были хороши, даже насилие. К счастью, небеса наблюдали за этим, и само провидение расстроило их пагубные намерения…
Сарда делает скверный жест рукой и, кажется, начинает дрожать под воздействием взгляда Соньера. Аббат пронзает его глазами до самого затылка.
— Проклятый священник, — скрипит он зубами, — мы знаем твое провидение, это Дьявол.
— Тише, — говорит Закари, сидящий в последнем ряду, оборачиваясь к Сарда и поднимая кулак.
Сарда прижимается плотнее к исповедальне, позади Видаля, и пытается больше не слушать ставшую мягче речь своего врага.
— И так как я их прощаю всем своим сердцем… правильный путь… чуткое доверие… мир… источник утешения…
И далее следует описание приобретений и переделок в церкви, восхваление прихожан, потом выпад в сторону несознательных родителей, которые гонят своих детей на заводы. «Подлинные очаги аморальности и безбожия, где неминуемо погрязают добрые чувства и кроткие надежды, которые возлагал на них их пастор…» Эти слова заставляют улыбнуться немалое количество друзей Сарда, которые пытаются отыскать глазами кроткую надежду Соньера: Мари.
Наконец он подходит к заключительной части своей речи, заканчивая последнюю фразу широким жестом, предварительно адресовав Мари взгляд, которым он, казалось, хотел ее спросить: ну и каков я был?
Мари горда, красная от смущения. Еще чуть-чуть — и она бы встала и пошла к Беранже, чтобы звонко поцеловать его в щеку. Ее соседка поворачивает к ней свое сморщенное, как у ведьмы, лицо, в глазах ее мелькает лукавство. Она произносит:
— Тебе повезло, дочь моя.
— Мадам… Я не понимаю.
— Не красней, дурочка. Я прекрасно знаю, что ты его любишь, своего кюре. Найдется не одна такая, которая захотела бы быть на твоем месте.
Месса закончилась. Беранже принимает поздравления от одних, гневные и завистливые взгляды от других. Он стоит неподвижно у паперти, скрестив руки. Песнопения и ответ монсеньора Бийара на его речь все еще стоят гулом в его ушах, и он делает усилия, чтобы продолжить иллюзию этого праздника.
Освободившись от верующих, которые выказывают ему свое почтение, от детей, целующих его платье, епископ подходит к Соньеру. Он долго смотрит на него, потом снова изучает Асмодея. Ему бы хотелось знать, что их объединяет. Неужели аббат продал свою душу демону, после того как продал ее Сиону?
— У вас появилось больше уверенности с момента нашей последней встречи, и это не может не нравиться нам.
— Монсеньор слишком добр ко мне.
— А его аббат слишком амбициозен.
— Все, что было предпринято мною, было сделано для прославления Христа.
— И это? — говорит Бийар, указывая пальцем на кропильницу.
— Это зло, побежденное добром. Надпись «Этим знаком ты одержишь победу» очень хорошо указывает на это. А четыре ангела изображены здесь, чтобы раздавить Дьявола.
— А грифоны на основании, они по праву являются хранителями сокровищ? Так же, как и Асмодей?
— Нет.
— Мне кажется, что вы хотите ясным образом указать на существование сокровища всем тем, кто проявит любопытство.
— Вы ошибаетесь. Аббат Будэ и месье Йезоло, которые к нам присоединятся сегодня после полудня, смогут подтвердить обратное. Им-то вы доверяете?
— Конечно, они подчиняются напрямую Великому Магистру и… Молчите. Идет мой новый секретарь. Я ему совершенно не доверяю. Я подозреваю, что эта тварь служит монсеньору Кабриеру, нашему смертельному врагу.