— Приветствую вас, господа, усаживайтесь… Вы, должно быть, устали: эти праздники в замке мадемуазель Кальве, ваши марсельские приключения. Все это достаточно тяжело переносится. Я узнал, что вы чуть было не погибли во время одного достойного сожаления происшествия. Во время пожара, мне кажется. Это время года благоприятно для такого рода происшествий.
— Опасного рода. По правде сказать, прискорбная попытка убийства, — с иронией поправляет его Беранже.
— Как вы далеко заходите, месье Соньер, — отвечает епископ тем же тоном. Попытка убийства? Но кто вам желает зла? Этот милый Корветти? Он иногда может вспылить против друзей Габсбургов, это правда, — и обоснованно. Я не понимаю, как люди, подобные вам, могли связаться с королевским домом Австрии. Разве не существует других королевских домов на этом свете? Корветти, присоединитесь к нам.
Человек с волчьей головой подгоняет свою лошадь к экипажу и взбирается на сиденье рядом с епископом. Беранже, сидя лицом к лицу с этим ненавистным ему человеком, должен усмирить свое бешено бьющееся сердце. Его челюсти сжимаются. Убийца Желиса сидит здесь, перед ним, безмятежный, уверенный в своей неприкосновенности, которую ему дает близость одного из любимых руководителей Церкви.
Беранже скрывает свое отвращение. Отныне ему нужно будет принять новый бой, гораздо более изощренный и опасный, чем все те, что он провел до сего момента. В первый раз он действительно осознает то, что его противники посланы Римом.
— Наши друзья имеют кое-какие небольшие упреки в ваш адрес, — продолжает епископ. — Однако я предпочитаю не слышать их. Мы все тут приличные люди, не правда ли? На чем я остановился? Ах да, как я мог о них позабыть: эти милые Габсбурги, эти бедные Габсбурги, эти дегенераты. Если бы я считал, что нужно разрушить Европу, я бы применил умственные способности этих бастардов для развязывания войны. Эти способности дали бы больше результата, чем микробы, послужившие Причиной эпидемий чумы в прошлом.
— Габсбурги явятся гарантами наших свобод в новой единой Европе, — возражает ему Беранже.
— Это заурядное семейство думает только о том, чтобы сохранить навсегда использование красивых униформ и вальсы. Народы для них никогда ничего не значили, кроме численности населения, как и для их соседей — немцев и русских. Вместе с ними человеческая раса пропадет. Ее господство будет окончено. А вы вступили в союз с этими князьями абсурда, всячески стремящимися страдать, стонать, кончать жизнь самоубийством. Кем вы рассчитываете стать под защитой этих больных? Ну! Скажите-ка мне? Глупыми животными со смиренным, голодным взглядом, с опущенными головами, машущими хвостами и принимающими побои? У вас есть лучшая доля.
— Вступить в ваши ряды, я полагаю? — продолжает его мысль Беранже.
— Какая прозорливость! У Сиона был хороший нюх, когда он выбирал вас, Соньер. Однако братья плохо оценили ваш аппетит и аппетит месье Йезоло. Я нахожу вас слишком молчаливым, сын мой, — говорит епископ, наблюдая за Ильей. — Я что, неправ? Вы мечтаете о том, чтобы присвоить себе вещь, которая не принадлежит человеку. Вы мечтаете о том, чтобы раскрыть замыслы Верховного Существа, задуманные в необъятных недрах незыблемой вечности? Вы хотите, вы, жалкие смертные, быть равными Богу в своих так быстро проходящих существованиях.
— То, что мы хотим, — это свобода действовать так, как нам самим заблагорассудится, — спокойно отвечает Илья. — У вас у самих есть такая свобода; у вас есть документы, вы можете свободно перемещаться в Разесе. Оставьте нас. Нам не нужен ни ваш дух братства, ни ваши нежность и сострадание, благодаря которым вы ощущаете наши боли, когда ваши интересы поставлены на карту. Тайна будет принадлежать лучшим из нас. Прощайте, монсеньор.
— Я уделю этой гонке за сокровищами все необходимое внимание. В нужный день я окажусь на вашем пути. И тогда будет только один победитель.
Илья соглашается с ним. Он разводит перед собой свои длинные руки и роняет их на колени, как если бы выражал сожаление по поводу ответа епископа.
— Нет, монсеньор, в этой гонке нет победителей. По опыту я знаю, что развязка примет форму бедствия, которое выше вашего понимания. Я отличаюсь от вас, монсеньор, отличаюсь своей натурой и своей верой. Как Иов, я изнуряю Бога вопросами, я требую, чтобы он объяснился, я еврей, а вы христианин. Вы герой трагедии, а я хранитель. Ни вы, ни я не созданы, чтобы побеждать.
— А наш друг? — произносит со скрежетом епископ, вытягивая свой палец в сторону Беранже.