Корветти выпрямляется, но оставляет одно колено стоять на земле. Они смотрят друг на друга. Беранже чувствует, что снова владеет всеми своими силами, способностями и агрессивностью. Человек с волчьей головой все еще продолжает говорить, готовый нанести удар своей тростью-шпагой.
Они ненавидят друг друга больше, чем когда бы то ни было. Однако они солидарны перед тайной холма. Но солидарны в чем?
— Пойдемте с нами, Соньер, мы готовы принять вас. Каким образом мне удалось бы вас убедить? Наша битва справедливая. Вы хотите добра человечеству, но хотеть его совместно с Габсбургами — это значит изначально надеть на него оковы.
Корветти преследует свою цель. Он продолжает убеждать Соньера. На что он надеется? Слишком поздно возвращаться назад, к новым альянсам. Слишком поздно, чтобы просить прощения. Никогда Беранже не присоединится к клану убийц Желиса.
— Достаточно, Корветти!
Корветти напрягается на какую-то долю секунды. Беранже кулаком бьет его в нос, отталкивает, обезоруживает и подминает под себя. Его руки начинают сжимать шею врага… Взгляд Корветти уже подернулся красной пеленой. Эта проклятая кровь, которая пульсирует под пальцами Беранже.
— Подумай о Боге! — говорит Беранже.
Корветти извивается, ползет, увлекает за собой аббата к бездне.
— Ты подохнешь вместе со мной, — выплевывает он.
Над их головами остается только лощина, почти отвесный склон, покрытый чахлой, побитой градом растительностью Он растрескался под воздействием стихий, которые постоянно стремятся к тому, чтобы скинуть вершины Разеса в долины.
— Нет, — отвечает Беранже, ослабляя хватку.
Он поднимает противника за лацканы пиджака, взваливает на себя, делает около двадцати шагов, ноги его подкашиваются, и он валится вместе со своей ношей. Небо и скалы начинают вращаться, в то время как он борется с тошнотой, вызванной изнеможением, и бешеный гул его крови смешивается с хрипами Корветти. Тот жадно хватает воздух, кашляет, ничего не предпринимает, чтобы вырваться, слишком измотанный борьбой.
Сердце. Слабая боль. Беранже содрогается. «Нет, не сейчас!» — говорит он себе. Боль тотчас прекращается. Он вздыхает и снова подносит свою руку к горлу противника, который, собравшись с чувствами, пытается приподняться. Более хрупкий и пожилой, Корветти не имеет ни одного шанса выстоять против Соньера.
— Давайте, кончайте со мной, — произносит он с бульканьем, — но вы пронесете этот грех до самого скончания времен.
— Какой грех? Негодяй! Я мщу вместо Господа. Ты заклеймил себя убийством Желиса. Что у тебя есть сказать в свою защиту? Приведи мне хотя бы один веский довод, чтобы я тебя не отправил немедленно в преисподнюю. Быстрей!
— Нет… Это бесполезно… Я отжил свое время.
— Кто же ты такой? И кто эта Анжелина, именем которой ты подписываешься под всеми своими преступлениями?
— Убей меня, священник… Убей меня.
— Кто она? Я хочу знать.
— Анжелина…
— Говори…
— Анжелина, так звали мою дочь и мою жену.
— И что дальше?
— Их изнасиловали, потом животы их были вспороты саблями австрийских солдат… В провинции Венеция, у нас дома, вот уже сорок лет тому назад. Моя доченька… Она умерла в пять лет… Убей меня.
Отблеск ужаса мелькает в мрачном взгляде Беранже. Его рука оставляет шею Корветти. Он выпрямляется, смотрит на небо, сжимает кулаки.
«Так вот что толкает его, чтобы сражаться против Габсбургов…»
— Проваливайте, — говорит он ему, — и не появляйтесь больше никогда передо мной, так как при нашей следующей встрече я вас не пощажу.
— Тогда я вас убью, — отвечает Корветти глухим голосом прежде, чем исчезнуть.
Прошло время. Время замерло, когда Беранже покидает поле битвы, испытывая отвращение. Он даже не знает больше, где он находится. Для него мало значит, пойти ли на север или на юг. Проходя мимо лужи, он замечает отражение, и ему требуется время понять, что это он сам. Мужчина с осунувшимся лицом, преждевременно постаревший, — вот что с ним стало. Что скажет Мари, увидев его таким, растрепанным, с запачканной и разорванной сутаной, с огромными кругами под глазами?
Он расскажет ей, что с ним приключился приступ.
Чисто случайно Беранже выходит к Дрожащей скале. Будэ и Иоганн исчезли. Ну, ему не на что жаловаться. Он не ожидал увидеть их снова здесь. Они, должно быть, отправились на его поиски — или покинули его на произвол судьбы. Он пытается ощутить волнение по этому поводу, но у него ничего не получается. То, против чего он бессилен, кажется, ухитряется спроецировать на него что-то неудержимо комичное. Он принимается думать о своей «жизни в качестве рантье», об этой жизни без принуждений, описанной Иоганном фон Габсбургом.