Один только Будэ избегает его. Во время их последней встречи тот объявил ему, что Приорат, учитывая обстоятельства, был обязан сильно сократить величину ассигнований, перечисляемых в банки.
«Не осознаешь ли ты, — добавил он, — всего того, от чего мы тебя оберегаем, делая так, что некоторые из твоих желаний не осуществляются. Ты слишком сильно показал, что богат. Все эти епископы, что ополчились против тебя, не дадут тебе никакой передышки, если ты будешь продолжать строить. А мы все еще нуждаемся в тебе, Соньер. Нам нужен Соньер, свободный от всяких принуждений».
Беранже начинает нервничать, садится, постукивает кончиками ногтей по дереву стола, за которым сидит секретарь. Писака бросает на него косой взгляд, потом снова принимается за работу, старательно выводя пером на листе бумаги каждую заглавную букву, пытаясь изобразить их жирными и в готическом стиле. Какой-то голос вдали читает псалмы. Сначала Беранже пытается уловить их слова, но его внимание быстро переключается на другое. Его взгляд покидает секретаря, чтобы прильнуть к тяжелой искусно обработанной двери, которая его отделяет от епископа.
Половина первого дня. Раздается звон колокольчика. Бумагомаратель покидает свой стул и устремляется, низко согнувшись, в сторону кабинета епископа, бесшумно скользя по полу.
«Должно быть, сейчас моя очередь», — говорит себе Беранже, бросая беспокойный взгляд на Христа на кресте, который, кажется, склонился к нему с выражением мучительной жалости на лице.
— Отец мой, если вам будет угодно проследовать за мной.
Секретарь, ставший совсем невзрачным, показывает дорогу. Раньше монсеньор Бийар принимал его с радушием. Сегодня монсеньор де Босежур смотрит ледяным взглядом, как Соньер приближается к нему.
У епископа большая голова. Над широким губастым ртом виднеется толстый нос. Его глаза немного провалились, словно их потянули книзу тяжелые подглазные мешки, чей цвет приближается к коричневому.
Беранже мгновенно ощущает в нем жестокого и непримиримого врага. С ним бесполезно вести всякие переговоры. Епископ из Каркассоны является достойным слугой епископа из Монпелье. Подобно ему, он, кажется, осведомлен обо всем, чем командует. На людей такого типа можно взвалить все бремя нынешнего мира.
— Садитесь.
— Спасибо, монсеньор.
— Итак, это вы исполненный почтения сын, который не хочет повиноваться? — говорит он, показывая письмо, написанное Соньером в январе.
— Но который желает продолжить служить Богу, — добавляет Беранже.
— Гм… Вы служили ему странным образом.
— Я служил ему в соответствии с моим темпераментом.
Епископ резко отвечает, злобно посмеиваясь:
— Какой мужчина, достойный и набожный снаружи, порочный и аморальный внутри! Я начинаю в самом деле верить тому, что мне рассказали о вас.
— И что вам рассказали, монсеньор?
— Вы великолепны в своей роли невиновного, приговоренного своей ровней. Это хорошо… Продолжайте в таком же духе, никто не должен знать правду.
— Я не понимаю, монсеньор, вы не отвечаете на мой вопрос.
— Как вам будет угодно! Мне довелось услышать, что вы являетесь любимчиком многих дам и очень любите все то, что пьется.
— Я исповедую многих женщин, это правда. А мое вино для мессы превосходного качества.
— Достаточно, Соньер! Вы ведете скандальную жизнь. И этот скандал обрызгивает грязью все епископство. Вы бесстыдный развратник, позор для Церкви. Вы никогда не должны были становиться монахом.
— И именно по этой причине вы хотели, чтобы я исполнял свои обязанности в Кустуже. Очень похоже на продвижение по службе. Это деревня, которая гораздо больше Ренн-ле-Шато, и многие священники хотели бы быть назначенными туда. Получается, что, если бы я превратил Бетани в публичный дом, у меня были бы шансы получить приход в Куизе или в Лиму.
— Откуда у вас столько апломба? — сердито говорит епископ.
— Я позаимствовал его у врагов Христа; у меня он со смерти Желиса, с тех пор, как ваши друзья и Корветти стали вести себя в Разесе подобно стервятникам.
— Замолчите!
— Чтобы я замолчал, монсеньор? Но для этого мне надо было бы проломить череп с помощью подсвечника. Позовите своего секретаря, он худенький, но вполне сможет это сделать.