— Я не помню уже: десять лет назад, а может быть, больше?
— А?..
Эмма делает усилие, чтобы улыбка появилась на ее губах, а сама продолжает копаться в себе самой, во мраке того прошлого, что почти стерлось из-за забвения. В ворохе воспоминаний выделяется с некоторой ясностью ее собственный образ, когда она держит в руке бенгальский огонь.
— Это правда, — выдыхает она, — уже очень давно. Но как бы то ни было, ты сейчас здесь. Пойдем же.
Она показывает ему большую столовую со сводчатым потолком, обставленную в стиле Людовика XIII, вместе со стоящей на сундуке странной но виду древней статуей святого Франциска, спальню в стиле Генриха IV, салон-галерею, малый салон, спальни «Жасмин», «Колибри» и «Кукушка», галерею большого салона и еще спальные комнаты, «Соловей», «Сирень» и «Орлы».
— Во всех этих спальных комнатах живут мои ученицы.
Беранже никак не комментирует увиденное, а вместо этого вытирает один или два раза свой лоб. Вся эта роскошь приводит его в ошеломление; если продать мебель и предметы искусства, то денег хватит на то, чтобы выкупить дом Бетани, на то, чтобы прожить до конца своих дней. Он смотрит на Эмму не без удовольствия и даже немного с желанием, которое читается в его глазах. Вот уже целая вечность, как он отказался от того, чтобы позволять себе держать ее руку чуть дольше, чем требуется. Однако он держит ее вот уже целых пять минут. Вдруг в тот момент, когда они возвращаются в столовую, на лестничной клетке раздаются голоса девушек, смех и внушения со стороны мисс.
— Осторожно, они идут сюда, — говорит Эмма, — пойдем наверх.
И она увлекает его еще выше в одну из темных угловых башен, которая встречает их ночным мраком. Беранже различает все менее и менее ясно границы тела Эммы, контуры ее лица, цвет ее волос. Он вдыхает только запах, аромат белых цветов.
— Куда ты ведешь меня?
— На небо, вот мы и пришли, — отвечает Она, толкая дверь.
Под самой крышей башни оборудовали крохотную спальню с одноместной кроватью, соломенным стулом и маленьким столиком. Не раздумывая, Эмма толкает его к кровати, потом хватает своими пальцами пуговицы рубашки и отрывает одну за другой, а затем дерзко просовывает руку под ткань. Ее ногти блуждают по его груди среди волосков, останавливаются под линией грудных мышц, царапают, пытаются вызвать в них содрогание.
— Прошу тебя, — говорит он, — не надо этого… Я пришел сюда не за этим… Я не хочу, чтобы страсти снова проснулись… Я болен.
Эмма делает шаг назад, раздосадованная, испытывая чувство неудовлетворенности.
— Ах, вот до чего мы докатились!
Заговорив, она приняла немного безразличный вид, но дрожь на ее губах не обманывает Беранже.
— Прости меня, Эмма. Пойми меня… Посмотри на меня хорошенько: я стар. Играть в любовь ради только одного наслаждения запретным плодом уже больше не для моего возраста. Я не выдержу никакого сравнения с твоим молодым мужем.
— Оставь этого мужа там, где он есть! Я понимаю твою нерешительность лучше, чем ты это думаешь. Не говори обратного: это все потому, что мне уже больше пятидесяти лет, и поэтому я тебя уже больше не интересую, верно? У тебя сохранился образ прекрасной женщины, а ты встретился с дамой в возрасте.
— Нет, ты все такая же красивая, Эмма.
— Подумаешь! Ты говоришь, как Эугенио. Вы все говорите одно и то же из чувства уважения к оперной певице.
У Эммы перехватывает дыхание, и она принимается исступленно рыдать, с всхлипываниями и судорогами, потом слезы как-то разом иссякают, словно высушенные обжигающим ветром, и, снова став удивительно спокойной, она спрашивает:
— Итак, зачем ты здесь?
— Я разорен и в опасности. Я бы хотел, чтобы ты походатайствовала обо мне перед Сионом.
— Сион? Мой бедный друг… У Сиона в данный момент только одна цель, которую он должен достичь: спасти себя. Среди всех прочих ставок на доске, Беранже, ты ничего не значишь более. Ничего более, ты понимаешь?
Беранже становится красным. Он не готов согласиться с тем, что его мир подходит к своему концу, и еще меньше с тем, что это фатальность. Сион не хочет больше и слышать о нем, это трудно проглотить человеку, которого на протяжении стольких лет пытались заставить осознать свое высокое предназначение.
— Но это невозможно! Я теперь свободен, я волен перемещаться, как мне заблагорассудится, свободен относительно своих обязанностей, я могу быть более полезным Приорату, нежели прежде.