— Я обнаружил в церкви манускрипты и подумал, что вы могли бы мне помочь.
— Это зависит от того, что вы от меня хотите, и от их содержания. Ничто нас не торопит. Успокойтесь.
— Но я совершенно спокоен!
— Я вижу вас насквозь, вы глубоко страдаете.
Беранже проглатывает слюну. Илья говорит правду. Илья проник к нему в душу. Он не может устоять, чтобы не поделиться с ним своими опасениями.
— Я несчастлив… Не воспринимайте эти слова как жалость нарцисса к самому себе, я не убит горем, а, скорее, огорчен, как будто бы заклеймен печатью неудачи.
— Это интуиция?
— Нет!
— Значит, это результат ваших размышлений. Объяснитесь, дайте мне детали.
Илья берет его за руку и сжимает ее, как если бы он хотел заставить его заговорить. Выражение его лица делается жестким, черные глаза блестят.
Беранже вздрагивает. «Почему я вдруг испугался этого еврея? Почему Бог создал его как чистого гения? Нельзя допустить, чтобы он подчинил меня себе!»
— Не пытайтесь справиться с собой, — продолжает Илья. — Это совершенно естественно — пугаться, когда чувствуешь угрозу. Нужно, чтобы вы научились сохранять спокойствие. Секрет хладнокровия заключается в умении отделить реальность от кошмаров, а я не являюсь кошмаром. Не пытайтесь догадаться о том, кто я есть. Вы поймете это тогда, когда пристально изучите все окружающие вас вещи в их сущности. Вы не готовы к посвящению. Эгоизм ограничивает ваши возможности. Говорите! Доверьтесь мне.
Взгляд Беранже продолжает блуждать по комнате. Все предметы окаймлены красноватым светлым туманом. Он не может четко различить положение стрелок своих часов, которые, однако, лежат рядом на столе. Его вселенная продолжает постепенно дробиться, сознание медленно умирает, он закрывает глаза и слушает голос еврея:«…Я ваш единственный друг. Расслабьтесь. Говорите…»
Илья разжимает потихоньку свои объятия, потом отпускает руку Беранже, в то же время его левая кисть продолжает порхать перед затуманившимися глазами священника. Его длинные и гибкие пальцы чертят в воздухе энергосистему, лучи которой, кажется, сходятся ко лбу Беранже.
Священник больше не сопротивляется. Он объят холодом и в течение нескольких мгновений сильно трясется, ему кажется, что пришел его конец. Потом в него просачивается жар. Первым воспоминанием, вернувшимся к нему с дьявольской точностью, был запах волос Мари, потом рисунок ее губ, потом широкие бедра, в которых ему так нравится теряться…
— Все началось в тот день, когда она пришла…
Гораздо позднее, в час дневной сиесты, когда бродячие собаки забились под тень дубов, оба мужчины делят трапезу, состоящую из вина, хлеба и овечьего сыра. Беранже все еще находится под чарами Ильи, он обращает к нему отчаянный вопросительный взгляд. Он не может произнести ни слова, позволяя еврею оставаться в раздумьях. «Что он думает обо мне? Во что он верит? Чего он хочет?»
Черные глаза Ильи, которые, однако, кажутся наполненными отеческой доброжелательностью, опускаются на священника, как темные и успокаивающие воды северного озера.
— Позабудьте о преследующих вас мыслях, — говорит он.
— Мари вас любит, Будэ желает вам только добра, монсеньор Бийар пытается защитить вас. Не отталкивайте их. По ту сторону боли находится знание. Мне нравится думать, что вы завладели всем самым худшим в своем воображении. Мрак внутри — вот то, что вас привлекает. Но, очевидно, остаток чувства вины бродит где-то в уголке вашего сознания. Почему же? Вы верите в Бога, разве этого недостаточно?
— Когда ты священник, верить в Бога недостаточно! То, что нас делает по-настоящему верующими, это наша способность противостоять натиску желания, скептицизма, материализма и…
— Слова! Всего-навсего пустые слова, Беранже. Вы уже не в семинарии. Посмотрите вокруг себя. Женщины, мужчины, вы должны отведать их низменности, если хотите однажды испить вина Божьей мудрости. Любите, страдайте, и тем самым ваша память все больше сольется с божественным.
Вдруг Илья застывает на месте.
Снаружи, покидая кромку тени, старая Аглая, сгорбленная, с плечами, содрогающимися от рыданий, скользит мелкими шажками под нещадным светом. Пыль, поднимаемая ветром, оседает, как саван смерти, на ее черные одежды. Она бросает обеспокоенный взгляд в сторону церкви. Чье-то неощутимое присутствие делает ее беспокойной. Своим беззубым ртом она цедит проклятие. Потом она ускоряет шаг, говоря вслух, как будто желая приободрить себя и поделиться своими страхами с ветром.
Не видя ее, стоя спиной к окну, Илья следит за ней. Аглая попала в ловушку. В глубинах сознания крестьянки он улавливает слабые, но никогда не прерывающиеся отзвуки страха. Иногда этот звук нарастает до такой степени, что становится раздирающим криком. Порой раздается имя Жана Ви, которое смешивается с упоминанием Девы Марии. Аглая обращается к ним, чтобы они защитили ее.