— Вы танцуете, отец мой?
Приглашение действует на него подобно удару хлыстом. Перед его помрачившимся взором девушка, с лицом и горлом, покрытыми мелкими каплями пота, который стекает ручейком по слегка золотящейся коже, заставляя ее переливаться сотнями огоньков, смотрит на него своими кошачьими глазами. И так как она пытается поймать кончиком языка капли, которые собираются на ее красных губах, пробуждая в нем хрупкое желание фелляции, Беранже отворачивается. Еще один раз его увлекает головокружительный грех, и он не может прогнать возбуждение, вызванное этим ртом, до такой степени, что он чувствует, как оно нарастает и наполняет его сердце и грудь. Он ничего не предпринимает, чтобы сопротивляться дорогому и отравленному аромату овладевающего им порока. Он вздыхает много раз подряд. В какой-то момент он начинает искать Бога — напрасно. Однако он не один в своем теле, он делит свою плоть с демонами, с Асмодеем и Аритоном, с Астаротом и Колофеем, в недопустимой и желанной общности. Он катится вниз по дорожке, указанной Ильей. Что с ним станется?
— Ну же, отец мой?
Девушка снова приблизилась, легко касаясь его своим бедром. Он вдыхает ее запах. Он представляет себе ворох юбок, медленно спадающих по ее ногам, и, в то время как эти ужасные картины атакуют его ум, мэр приходит на помощь девушке.
— Давайте, Соньер, не отказывайтесь. Марта не отправит вас в ад. Что вам терять?
— Ему нечего терять, — бросает какой-то голос, который он не узнает.
Этот ироничный намек ранит его. Известно ли о нем и о Мари? Его горло пропускает еле различимые слова: «Нет-я-не-могу-мой-сан-не-позволяет-мне-танцевать».
Взгляд Марты делается более колким. Она погружает свои глаза в глаза Беранже. Может быть, она догадывается о его мыслях, так как нагло улыбается ему прежде, чем развернуться на своих каблуках, уходя в направлении толпы молодежи. Ее тело переполнено жизнью, в нехватке которой он упрекает себя.
— Я одолжу вам мои брюки в следующий раз, — хихикает мэр.
Беранже краснеет от стыда и гнева: брюки отца многочисленного семейства предлагаются для того, чтобы передать немного половой силы импотенту. И мэр, у которого восемь детей, часто предлагает их бесплодным мужьям в деревне.
— Решительным образом, у этого человека все в порядке с юмором, — замечает Будэ.
Беранже не знает, что ответить. В этот момент он не в состоянии найти приятные уху Бога слова. «Однажды я раздавлю голову этой рыжей крысы!» — думает он.
Мало-помалу спокойствие возвращается в его мозг, помутившийся, без всякого сомнения, от избытка вина. Он берет миску, полную сушеных овощей, и начинает жевать, как автомат, не вздрагивая под пристальными женскими взглядами, которые иногда обращаются на него. Однако искушение, с которым ему с таким трудом удалось справиться, вновь появляется, когда один из захмелевших гуляк, приподнимаясь над кучкой по-свински упившихся приятелей, предлагает сыграть в игру под названием «passa-grolha».
— Я думаю, что мы вскоре покинем их, — говорит Будэ двум другим аббатам.
И вот уже Рене, одного из тех, что дрался с Соньером у придорожного креста, выбирают и препровождают в центр риги, в то время как Марта садится на корточки на стул в ожидании, пока начнется игра. Рене сонно покачивает головой, одной рукой теребя свой большой белый нос, над одной ноздрей которого выделяются темным пятном две бородавки.
— Кто-задает первый вопрос? — спрашивает мэр.
— Я, — говорит кормчий.
Рене вздыхает. Вопросы исповедника мертвых душ не бывают легкими. Однако ему это безразлично, потому что самое главное в игре «passa-grolha» заключается в том, чтобы проиграть.
Кормчий тычет в него указательным пальцем и резко говорит:
— Как называется приносящий зло шар, сделанный из перьев одного размера и одного цвета?
— Кокель, — отвечает без запинки Рене.
— Садись, кормчий! Чья очередь?
Катрин Эстрабо, жена мельника и крестная мать одного из причащавшихся, вытягивает вперед свой подбородок, полный крошек, и приветствует собравшихся с изяществом пеликана, отрывающегося от водной поверхности.