Грустная улыбка прорисовывается на его губах. По мере того как он углубляется в город, его положение священнослужителя кажется ему еще более отравленным, засевшим где-то в глубине его существа, как опухоль. Он чувствует, как кипит жизнь за серыми фасадами домов, та жизнь, что бросает мрачное сомнение на его веру. Еще одним больше! Обращая свой взгляд к королю городов, ротозейничая на улицах его кварталов, он пробуждает свое животное начало и усиливает чувства.
Перед входом в семинарию он, однако, снова ощущает спокойствие. В секретариате молодой послушник берет на себя заботу препроводить его в дирекцию. Спокойствие, царящее в коридорах, оказывает ему большую помощь. Беранже думает обо всех молодых людях, которые молятся Господу в этих местах. Не был ли он раньше таким, как они? Прилежным, преисполненным духом Священного Писания, полным смирения при воспоминании о жизни святых? Да, он был, может быть, примерным молодым человеком, чью серьезность и уравновешенность хвалили старшие. За этими толстыми стенами, вдали от искушений, он чувствует себя защищенным. И когда молодой послушник вводит его в кабинет директора, то перед ним предстает аббат, пастор, в чьи обязанности входит приводить назад заблудших овечек.
— Здравствуйте, отец мой, аббат Соньер к вашим услугам, священник прихода в Ренн-ле-Шато.
— Добро пожаловать, Соньер. Монсеньор Бийар предупредил меня о вашем приезде, — отвечает аббат Бией, протягивая короткую и теплую руку Беранже.
— Пусть Господь оставит его в своей святой гвардии! Он поручил мне передать вам это рекомендательное письмо, предвидя, что вы окажете мне большую помощь во время моего пребывания в столице.
— Он правильно поступил, направив вас ко мне, — отвечает Бией, беря письмо, которое ему протягивает Беранже.
Он открывает его резким движением и быстро пробегает строчки. Беранже уже нравится этот аббат, прямой и откровенный. У этого мужчины широкое и открытое лицо. Живые и умные глаза гармонируют с совершенной ясностью его благородного голоса.
— Садитесь, — говорит Бией, кладя письмо, — вы, должно быть, устали после столь длинного путешествия.
Беранже замечает широкий шрам, который находится у него под волевым и выступающим подбородком, лежащим слегка наискосок на длинной морщинистой шее.
— Вас беспокоит эта старая резаная рана? — продолжает Бией, от которого не ускользает взгляд Беранже. — Я получил ее во времена Коммуны, когда один красный попытался меня обезглавить.
— Обезглавить вас!
— Это как раз то, что чуть было не произошло со мной, и даже хуже того. Я заглянул в самую суть вещей. Я узнал свои пределы. О чем вспоминаешь, когда смерть подкарауливает тебя на улице? О Боге, о Боге и еще раз о Боге… Но когда она приходит, когда вы ощущаете холодный металл на своем горле, тогда вы кричите: «Я отрекаюсь от Церкви! Оставьте меня в живых…»
— Возможно ли это?
— Все возможно, Соньер. Жизнь только и делает, что унижает нас. Однажды вам станут известны ваши слабости, и в тот день, даже если ваша вера останется нетронутой, вы увянете от всех этих бесчестящих имен и не найдете лекарства против своей болезни.
Беранже опускает глаза. Слова Биея его глубоко взволновали. Бией понимает, что произнесенные им слова задели молодого аббата, но он не осознает их значимости.
— Ну же, не думайте больше об этом. Я уверен, что из вас получится хороший священник. Я чувствую, что разочаровываю вас…
— Нет, это совсем не то, о чем вы думаете.
— Не пытайтесь искупить свою вину, Соньер. Мое признание смутило вас, я прочел это на вашем лице. Вы чувствовали, что вас раздирают неприязнь и соучастие по отношению ко мне. Вы всего-навсего поступили согласно своему инстинкту, и ваша реакция была правильной. Вы мне симпатичны, аббат. Не откажетесь ли вы выпить за нашу встречу стаканчик бордо? Или, чтобы угодить своей добродетели, вы согласитесь на стакан воды?