— Еще одно движение — и я пущу тебе кровь, как цыпленку! Обыщи его, Отто.
Беранже чувствует, как чья-то рука скользит по его плечам, бедрам и ногам. Его резко переворачивают, схватив за волосы. Лицо с грубыми чертами склоняется над ним. Зловонное дыхание, квадратная челюсть, огромный рот дебила, слегка обнажающий наполовину раскрошившиеся зубы, блеклые глаза, избегающие встречи с его глазами, целый мир насилия внезапно предстал перед Беранже. Отто, подручный, никчемный человечишка, затерявшийся на окраинах низов больших городов, вытаскивает у него бумажник, письмо, адресованное доктору Жерару Анкосу, четки и медальоны с изображением собора Лурдской Богоматери.
— У него есть манускрипты?
Беранже навостряет уши. Незнакомый голос. Грубый и с металлом. Голос человека, не допускающего возражений.
— Это все, — говорит Отто. — У него ничего больше нет с собой.
И Беранже видит, как длинная белая рука завладевает письмом. На указательном пальце видно кольцо с темным камнем. «Кто он?» — спрашивает он у себя, пытаясь рассмотреть того, кто стоит у него за спиной. Но тотчас же ощущает, как с большей силой надавили на нож, и вновь замирает.
— Рекомендательное письмо к нашему дорогому Папусу. Определенно, месье Соньер, вы располагаете мощной поддержкой.
— Кто вы? — слабо артикулирует Беранже.
— Да я друг, который вам желает только всего самого хорошего! Вы в этом сомневаетесь? Как и другие, как и Сион, я рассчитываю на наши привилегированные отношения. Где манускрипты?
— В руках у Сиона, — отвечает Беранже.
— Это мне кажется логичным. Но в таком случае, их вам вернут вместе с ключами, открывающими священные врата. Мы терпеливы, мы подождем и снова вернемся. Понятно, месье Соньер?
Что-то тяжелое застывает на коже его лица и начинает давить на щеку, как будто хочет заставить его ответить. Беранже догадывается, что это рукоятка трости, так как кусок эбенового ствола загораживает ему вид.
— Я вижу, что мы имеем дело со своенравным человеком, — продолжает голос. — Это хорошо, месье Соньер, мы постараемся укротить ваш норов в нужный момент. А пока вы останетесь без движения секунд на двадцать, пока мы не скроемся из виду. И не забывайте: на вас будет направлен револьвер до тех пор, пока мы не скроемся. Итак, никакого героизма. Прочтите лучше «Отче наш», это вам напомнит об обязанностях священника.
Нажим тростью прекращается. В течение короткого мига, когда ее приподняли, Беранже успевает разглядеть рукоятку: вырезанная в бронзе волчья голова. Человек с волчьей головой!
Когда он поднимается с земли, они уже исчезли в ночи. Воздух свистит у него в ноздрях, пока он наполняет свои легкие.
— Пошли вы к черту! — говорит он громко, прежде чем пошатнуться.
Он опирается о стену дома. Острая мысль пронзает его оцепеневший от усталости и холода мозг: «Вот чего это стоит тем, кто предает Господа. Что с тобой теперь станет, с тобой, который решил поэкспериментировать с земными страданиями?»
— Я ничего не выбирал! — кричит он, как если бы эта мысль не была его собственной.
К его отчаянию примешивается чувство горечи и гнева. Он слишком опустошен, слишком одурманен, чтобы быть на высоте своих противоречий. Боязнь Бога, боязнь людей. Любовь к Богу, любовь к людям. Послушание и протест. Прощение и мщение. Целомудрие и похотливость. Его душа отказывается перейти из одной жизни в другую, в то время как тело уже перебралось в нее и скользит по направлению к опасным вещам, которые заставляет сверкать великий искуситель.
Он снова принялся идти. Где он? К окружающим теням прибавляются тяжелые клубы тумана, который привлекает к себе целую вереницу призраков. Он бросает испуганные взгляды вокруг себя, слушая, как умирает отзвук его шагов. Вдруг он замечает голову в шапочке, как у индейцев.
— Эй! — зовет он, прежде чем видение не растаяло в ночи.
Голова застывает. Два маленьких подозрительных и жестких глаза пробегают по нему, потом смягчаются, когда замечают одеяние священника сквозь рассеивающийся туман.
— Вы напугали меня, отец мой.
Беранже видит, что это пожилая женщина, одетая в старую накидку, которая спадает с ее плеч до ног и волочится в ручейке. Холщовая сумка, висящая у нее на плечах, дополняет ее наряд, но аббат не видит ничего, за исключением серых и жалких рук, которые без конца раскрываются и закрываются над кучей отбросов, хватая там и сям очистку, кость, застывшие на холоде остатки похлебки.
— Надо ж кушать, не правда ли! — говорит она, засовывая в свою сумку то, что напоминает огрызок яблока.