Жалость охватывает сердце Беранже, и все его смятение исчезает перед этим бедным созданием.
— Я вижу, как вы идете, кюре. Никакой милостыни, пожалуйста! У нас так заведено здесь питаться со времен Империи… Проходите своей дорогой!
— Я заблудился.
— И куда вы идете?
— В Сен-Сюльпис.
— Это искать в поле ветра. Надо взять по левую руку, пройти тысячу пятьсот шагов, и вы попадете к старой голубятне, а оттуда недалеко.
— Спасибо, большое спасибо… Я буду молиться за вас.
— Я уж давно позабыла молитвы, уходите теперь, — говорит она с безразличием, которое показывает, сколь мало она беспокоится о том, какое впечатление производит.
Беранже уходит с опущенной головой, бесполезный, побежденный в своей вере и идеализме, которым он себя посвятил. В этот миг он чувствует, что его душа соскальзывает на другую сторону жизни, его жизни священника, и зыбкий мир людей принимает его к себе.
«Я ничего не выбирал», — опять говорит он, но сердце его сжимается: нет смысла лгать самому себе…
Глава 13
На следующий день…
— На вас это великолепно сидит! Двигайтесь с большей мягкостью, будьте менее напряженным…
Сначала это были две минуты ужасной стесненности и неудобства. Беранже кажется, что на нем жесткий панцирь. Потом он увлажняет свои сухие губы кончиком языка и издает странный звук. Он понимает, что это смех. Это же он сам в зеркале! Его руки двигаются, он трогает этот вечерний наряд, который для него взял напрокат Ане. И им снова овладевает этот нервный смех, он сотрясает все его тело в сильных приступах.
— Вам нравится, не так ли?
Ане смеется в свою очередь, удивленный этим чудесным превращением. Кто бы смог узнать аббата Соньера в этом костюме? Его взгляд следует за линией мощных плеч, которые выделяются благодаря покрою пиджака, зауженного на талии и закругляющегося внизу наподобие фрака.
— Вы самый элегантный мужчина в Париже.
— Вы так считаете? Не кажется ли вам, что я выгляжу нелепо, вырядившись подобным образом?
— Похож ли я на человека, который склонен преувеличивать? Посмотрите, как этот костюм утоньшает вашу фигуру, позволяя безболезненно существовать восхитительным пропорциям вашего тела.
Беранже не кажется убежденным. Его правая рука погружается в карман брюк, и он пытается приосаниться. Несмотря на наполняющую сознание радость, его собственное отображение пугает его странным образом. В его отражении, отражении незнакомца, в чьих темных глазах слабо виднеется отблеск плохо затушенных головешек, есть что-то дьявольское. Неужели он настолько изменился за прошедшие двадцать четыре часа? Его глаза и волосы кажутся ему еще более черными, нос — с чуть более видной горбинкой, губы — более чувственными, цвет кожи — более коричневым, конечности — более длинными и тонкими. Он смотрит на себя в профиль, со спины, спереди, поправляет узелок на белой шелковой ленточке, повязанной вокруг поднятого воротничка белой рубашки, проводит рукой по лицу и коротким волосам. Его пальцы напрасно пытаются снова обнаружить священника под этой кожей, но новая маска выглядит солидно, столь солидно, что он признает:
— Вы правы, мне кажется, что я буду сам себе нравиться.
— А почему у вас не должно быть права показать свою индивидуальность публике? Днем церковная роба, а вечером костюм. Если бы вы не поступали так, то испытали бы чувство неудовлетворенности, а я не верю, что оно способно принести пользу. Помилуйте, вам надо покончить раз и навсегда с этим неприятным ощущением, что вы предаете Церковь, костюм не способен исправить ваше положение. Вы осознаете себя священником, вы преисполнены Богом, и этого вполне достаточно, чтобы простить себе маленький грех, который вы собираетесь совершить.
— Я собираюсь совершить грех?
— Идя на спектакль «Кармен».
— Это до такой степени непристойно?
— Так говорят…
— Искусство никогда не было непристойным! — резко произносит голос, который они тотчас оба узнают.
— Эмиль! — восклицает Ане. — Ты был здесь.
— Нет, но я как раз вовремя поспел, чтобы разоружить ваш конформизм, дядюшка. Существуют музыкальные произведения, застрахованные от времени, как наша вера способна пережить все революции, потому что ее выражение ощущаешь всем своим нутром. «Кармен» принадлежит к таким. «Кармен» прославляет любовь, и Бизе делает ее вечной. Не в этом ли кроется послание Христа?
— Эмиль! Прошу тебя, взвешивай свои слова.
— Простите меня, дядя, но я считаю своим долгом выступить защитником всех тех, кто создает такие прекрасные вещи, как «Кармен».