— Мне незнакомы эти имена.
— Первый — это плодовитый художник, который любит парижанок и их безвкусные побрякушки, он великолепный конферансье, талантливый либреттист, поэт, полный изящности, собиратель роз, обращенный в еврейскую религию. Второй является марсельцем, который пишет метафизические труды, эссе, романы, театральные пьесы, статьи в газете «Время», он увлекается, между прочим, демонологией и индуистской мыслью. Вы удовлетворены?
— Скорее дезориентирован. Глядя на нее… как бы это сказать?
— Не пугайтесь слов!
— Такая красивая, такая совершенная, с открытым юношеским взглядом, нельзя было бы и подумать даже, что у нее такие странные вкусы.
— Видно, что вы ее не знаете, Соньер. Оставьте эту наивность; мне неприятно думать, что вы неспособны оценить ее, увидеть ее насквозь. Это никак не увязывается с тем мнением, которое сложилось у меня по поводу вашей интуиции. Эмма Кальве, несомненно, обладает тем, что Бог, создавая ее, дал своему творению, но она гораздо больше, чем прекрасная картинка, лишенная значения, она воскрешает воспоминание о Еве, первой женщине рода людского, искусительнице, которое мы бережно храним в наших мужских сердцах.
Беранже впадает в длительное молчание, глухо пережевывая реплику, которая не может прорваться сквозь его губы: «Вы защищаете ее так, словно сами были ее любовником!» Однако он по-настоящему не верит, что она достигнет нужного результата. Существует слишком много различий между этим утверждением и реальностью. Несмотря на свою самодостаточность и явное знание житейских мелочей, Оффэ, вероятно, никогда не спал ни с одной женщиной. Что не исключает желаний, даже если они находятся в латентном состоянии, заглушенных суровостью и напряжением возвышенного ума, обращенного к возвышенным материям… «Так как интеллектуальное бегство является самым верным путем, чтобы избежать любовных сетей», — заключает Беранже, опускаясь в свое кресло. Полностью поглощенный своими мыслями, он не замечает настойчивости, с которой на него смотрит высокий мужчина, сидящий на три ряда ближе, чем они.
Зал вокруг них заполняется. Звонкий гул тысячи шушукающихся голосов усиливается, разрываемый лишь внезапным призывом скрипки, продырявливаемый назойливыми аккордами кларнета, поддерживаемый неопределенными медленными нотами виолончелей. В оркестровой яме движение, дирижер концентрируется и внимательно наблюдает за своей командой. Огни гаснут один за другим, и вместе с наступающим полумраком умирают звуки голосов, вплоть до момента, когда прозвучат три удара.
Беранже сдерживает дыхание. Первые такты прелюдии заставили его вздрогнуть. Занавес поднимается над кишащей толпой, которая движется на месте взад и вперед, в то время как солдаты — ему кажется, что он узнал в них драгунов, — произносят бессвязные реплики. Потом он ощущает, как великолепные тонкие звуки оркестра наполняют его радостью, возвещая о нерешительном вступлении Микаэлы. Беранже тоже окунается в мечту. Хор детей, хор работниц табачной фабрики, он ощущает себя вместе с ними, от них ликуют все его чувства. Потом он вдруг каменеет, очарованный сверкающим взглядом Кармен. Эмма Кальве только что вышла на сцену. На ней юбка вишневого цвета, зеленая шаль, желтая блузка и красный гребешок в волосах. Она движется сквозь толпу заискивающих воздыхателей, и Беранже не замечает больше никого, кроме нее. Это для него она поет Хабанеру… «Любовь — это мятежная птица…» Чарующий голос усиливается, уносит его к жестокой и патетической судьбе… «Остерегайся», — повторяет хор, но он не слышит хор, он слушает Кармен… Кармен! Кармен! Она заполняет его сердце. Она всячески опьяняет его. Она всячески обнадеживает его. И когда она бросает роковой цветок, его получает не дон Хосе, а он, Беранже, бедный священник из Разеса.
Первый акт закончился, а он сидит, изнемогая, в своем кресле. Он ничего не понял из объяснений Оффэ. Акт II… Акт III… Акт IV. Кармен увлекает его все дальше и дальше, он уже ее любовник, он тореадор Эскамильо, он дон Хосе, в порыве сильного раздражения он вонзает в нее кинжал. «Нет», — чуть было не крикнул он во время сцены развязки.
Внезапно занавес опускается. В зале слышны только крики «виват!» и аплодисменты. На сцену вызывают Кальве, ее имя скандируют и топчут ногами об пол. В свою очередь Беранже взывает к ней голосом, все еще переполненным эмоциями; он стучит кулаком по креслу впереди себя, набирается храбрости, встает и соревнуется со своим соседом, кто из них громче прокричит имя дивы.