Беранже замирает: занавес раскрывается. Она стоит там, благодарит всех своих поклонников. Она посылает поцелуи, выходит вперед легким грациозным движением и останавливается у края оркестровой ямы, наклоняется, чтобы подобрать букеты, которые дождем сыплются на сцену. Затаив дыхание, он пожирает ее глазами.
— Уходим, — говорит Оффэ, дергая его за руку.
— Подождите… Еще минутку.
— Я говорил вам, что она не такая, как все женщины. Идемте!
— Позвольте мне оказать ей почтение, — отвечает Беранже, аплодируя изо всех сил и крича «браво!»
— У вас еще будет полно времени это сделать. Мы направляемся к Дебюсси, она туда тоже приглашена. Вам ее представят.
— Что это еще за новая блажь? Почему вы мне ничего не сказали об этом?
— Чисто парижская блажь. Я хотел вам сделать сюрприз. Не отвечает ли она вашим сокровенным помыслам?
На площади Бойельдье фиакры берутся штурмом. Кучера раздают всем по кругу целый набор ругательств, которые они считают необходимым подкрепить ударами хлыста. Повсюду вокруг руки попрошаек медленно раскачиваются перед розовыми лицами дам с накинутыми капюшонами, неотступно преследуют буржуа, одетых в мешковатую теплую одежду, дерутся из-за брошенных со скучающим видом медных монеток и снова прячутся в лохмотья, набитые бумагой от газет, кусками шерсти и всякой мерзостью. Первому встречному с лицом, посиневшим от холода, Беранже подает милостыню, и так как другие тут же возникают со всех сторон, он опустошает свои карманы, с обычной своей душевной добротой, как если бы его спасение зависело от этой расточительности.
— В таком темпе вы закончите, как они, — иронизирует Оффэ.
— Что же вы тогда за монах? — бросает Беранже раздражительным тоном.
— Реалист, мой дорогой, реалист, который не переживает в данный момент кризис сознания… Мне было бы легко искупить все мои грехи так же, как это делаете вы…
— На что вы этим намекаете?
— Что это не лучший способ, чтобы быть достойным царствия Господня…
— В нашей религии милосердие является состраданием, а не иллюзией; оно является одной из форм любви.
— Ах, любовь! Вот что служит источником вашей веры!
— Не прогневайтесь, Оффэ! Любовь, однажды возникшая, как сияние, стремится к распространению, разветвляясь и принимая новые формы, в зависимости от форм человеческих взаимоотношений, в которые она вступает. Это поток, движущийся уступами, который стремится все заполнить и затопить. Это путь, который нам указывает Иисус. По этому пути я пытаюсь идти. По нему должны следовать эти бедные люди.
— Вы хорошо проповедуете слово божье, Соньер, но вы никогда не заставите меня поверить в то, что путь, ваш путь, так же чист, как вы это утверждаете… Загляните-ка получше в самого себя… Загляните без стыда!
— Чего вы добиваетесь? Чего вы хотите от меня?
— Ничего… Еще ничего… Извините меня. Кучер! Кучер! Сюда. Лондонская улица, дом 42.
— Идет, садитесь.
Им требуется уйма времени, чтобы пересечь бульвар Итальянцев, где царит большой беспорядок, вызванный уличной певичкой, которая, взгромоздясь на соломенный стул на углу улицы Шоссе-д’Антен, привлекает многочисленную толпу зевак. Она поет о любви, о любви, которая так преследует Беранже, о любви, которую он хотел бы оправдать, о любви, которая часто принимает неожиданную форму греха.
Дом 42 по Лондонской улице. «Кто этот Дебюсси?» — думает Беранже, взбираясь вверх по ступенькам, ведущим к квартире таинственного обитателя этих мест. Место плохо освещено и полно пыли, фрагменты лепнины бегут вдоль стен, чтобы привести в заблуждение посетителей, направляющихся на три первых этажа, но за их пределами лепнина исчезает, оставляя место зеленоватой краске, потрескавшейся и вздувшейся. Здание потеряло свой буржуазный облик, и запахи объедков смешиваются с едва уловимым привкусом плесени, который, как кажется Беранже, исходит от ковра, изъеденного годами и молью.
Всевозможные плохие впечатления охватывают его. Это приглашение, сделанное в последний момент, все больше и больше раздражает его. И неприятная манера Оффэ держать себя начинает серьезно распалять его.
«Я дурак! Почему у меня нет сил выбраться из этого абсурдного положения? Я есть! Я иду! Я бегу туда, куда мне велят идти. Аминь! Я веду себя, словно крестьянин, который только что попал в столицу. Мне так легко было бы свернуть шею этому монаху и вырвать у него правду. Оставьте меня, Оффэ! Оставь себе манускрипты, я не хочу быть вещью в руках Сиона, я не хочу закончить жизнь молчуном, богатым и проклятым!»
Однако он продолжает подниматься вверх, глаза его устремлены на каблуки монаха, и, когда резкий звонок начинает прорезать тишину здания, похожий на звук бьющихся стаканов, пробуждая его сознание, и изгрызенная червяками дверь открывается, Беранже забывает обо всех своих горьких воспоминаниях, мгновенно покоренный очаровательным созданием с зелеными глазами, которое предстает перед ними.