Ни одна рука не коснулась трости. Металлическая голова хищника раскрыла свою окислившуюся пасть, готовая укусить все то, что приблизится к ней. Беранже тщетно ищет предлог, чтобы оттянуть свой уход. Что делать? Вернуться назад, предупредить Оффэ, догнать Илью, который вышел раньше других? Вдруг он ощущает ногти Эммы на своем запястье. Эмма тянет его за собой. Она заставляет его спуститься с лестницы. Ее звонкий смех раздается по всему зданию. Их быстрые шаги едва слышны на толстых коврах. Паркет отвечает долгим протяжным скрипом на их быстро проносящиеся каблуки.
Воспользовавшись одним из тех мыслительных процессов, чьим секретом он бессознательно обладает, Беранже примиряется с мыслью о том, что должно существовать множество тростей с волчьей и собачьей головой в таком городе, как Париж. Теперь бег опьяняет его. С каждым повторяющимся смехом молодой женщины его мысли теряются среди воспоминаний молодости, когда он преследовал девушек из Разеса. Эмма стала его сообщницей. Они подставляют свои лица под ледяной дождь, который падает с уголков черного неба между искусно сделанных крыш. Они вдыхают большими глотками холодный воздух, и он напоминает им воздух известняковых плато, по которым метут северные ветры. На одном из пересечений улиц очень быстро двигающийся фиакр слегка задевает их и толкает в объятия друг друга. Они с жаром поддаются этому движению. Эмма поднимает свои сверкающие от страсти глаза к Беранже. Она обхватывает его затылок обеими своими руками, бросая свою муфту в ручей. И их губы слегка приоткрываются для первого поцелуя.
Сколько уже времени они лежат вот так, прижавшись друг к другу? В высоком камине зачах огонь, угли сначала мерцали, потом потухли, как угасают звезды в конце своего вечного пути. Может быть, они боги? Может быть, это прошлое мужчины и женщины является только воспоминанием об их короткой земной жизни? Они доверились друг другу. Беранже изобразил свой мир священника несколькими штрихами, предпочитая слушать Эмму. Она рассказала ему свою историю с целой бурей слов, свою примерную учебу в заведениях Мийо, Турнемира, Сент-Африка, где, живя в пансионе, она оживляла своим пением религиозные церемонии. Она поделилась с ним своими страхами во время своего дебюта в Ницце, на концерте Крувелли. Потом были театры в Брюсселе и в Париже… «Фауст», «Фигаро», «Иродиада», «Роберт-Дьявол».
— …А теперь есть ты, — говорит она, целуя его в плечо.
Их руки сцепляются, потом останавливаются под смятыми простынями. Кончиками пальцев Эмма нежно рисует кривые линии на груди своего любовника, который гладит ее бедро. Они оба охвачены чистым чувством, которое берет свое начало в набухании их плоти.
Беранже говорит себе, что любит ее, словно сумасшедший, но он не говорит этого вслух. Он хорошо видит, что ничего еще не сыграно, будущее пока в тумане. И это счастье не является еще настоящим, так как тревога не покинула его, а тем более ощущение вины, но оба они отошли за рамки сознания, вытесненные отныне надеждой быть любимым Эммой.
«Почему я должен верить в нее? — говорит он себе. — Ощущение того, что любим, ощущение, что вас двое в одном, ощущение, что являешься творцом собственного счастья, ощущение, что можешь мгновенно придать форму своим желаниям, — как все это смехотворно. Я люблю тебя, Эмма, и люблю тебя, потому что неблагоразумен, непоследователен, безответственен. Я люблю тебя, как огонь любит лес, который собирается опустошить… Но, может быть, огонь — это ты?»
Его глаза теряются в легкой вуали, которая бежит очень высоко над ними вдоль бронзовой планки и спадает широкими складками, заключая кровать под полупрозрачный купол.
Они любили друг друга в этом широко раскрывшемся цветке, находящемся в окружении других цветов. В этой комнате повсюду цветы: тюльпаны, гладиолусы, розы, букеты, торчащие из ваз, стоящих на маленьких столиках из драгоценных пород древесины, на консолях из мрамора, на комодах, вокруг трельяжа, где ему мерещится Эмма, часами разглядывающая себя, с накрашенными глазами и причесанными волосами, пытающаяся, может быть, походить на Кармен, Саломею или Офелию.
Она — все эти женщины сразу, и даже больше того. Он усыпает ее лицо поцелуями, эту нежную кожу цвета слоновой кости, избавленную сейчас от абсурдного камуфляжа в виде кремов и жидкой пудры. Эмма закрывает глаза и выгибается, подставляя свою гладкую шею этому жадному рту, который в порыве страсти спускается к ее грудям и пробуждает задремавшие было желания.