— Я буду следовать вашим советам, Илья, и я вам напишу, как только что-нибудь обнаружу.
— Будьте благословенны… А теперь уходите, Рафаэль проводит вас.
Они обнимаются и прощаются. Ребенок уже здесь. Ребенок смотрит на Беранже. Ребенок, кажется, возлагает все свои надежды на него, иностранца. Ребенок — это источник благодати.
Беранже улыбается и снова дает ему свою руку. Отныне он всегда будет думать об этом израильском ребенке.
Глава 16
Ренн-ле-Шато.
Какое счастье — снова оказаться в своих краях! Иметь возможность перебегать от одной горной речки к другой, от дерева к дереву, слушать дикий смех ветра в оврагах, благословлять женщин в широких черных платьях, которые направляются в Куизу вдоль по узким тропинкам, петляющим между голыми скалами, разбросанными по этой бесплодной красной земле, словно развешанные трофеи.
Какая радость — пасть ниц перед алтарем своей церкви, прочесть страстную, пламенную молитву вместе с сосредоточенными верующими, ударить себя в грудь, чтобы изгнать из нее прегрешения, призвать к себе святых, которые светятся издалека в своих нишах.
Какое удовольствие — оказаться рядом с Мари под грубыми чистыми простынями, пахнущими лавандой, сдерживать свое дыхание между каждым поцелуем и задуть свечу, прежде чем заняться любовью.
Однако дни проходят, и ощущение счастья, радости и удовольствия притупляется, вскоре замененное боязнью поисков, страхом перед тем, что нужно исполнять свои обязанности священника, когда сам совершаешь смертный грех, и воспоминаниями об Эмме.
Беранже обхватывает свою голову руками. Его глаза поочередно останавливаются на «Пастухах в Аркадии», «Искушении святого Антония» и портрете папы Селестена V. Он повесил все три репродукции в доме при церкви, на стену напротив своего рабочего стола.
«Ну и далеко же я продвинулся! Я даже не знаю, чем они могут помочь мне в моих поисках… О Боже! Почему я согласился?»
— Вы мне кажетесь очень озабоченным.
Беранже вздрагивает. Будэ! Аббат из Ренн-ле-Шато вошел, не постучав. Ладонью он начинает приглаживать свои волосы нервным движением, потом встает, чтобы поприветствовать его.
— Я… Я не знал, что вы должны были прийти.
— Меня послали к вам.
— Кто?
— Вы это специально?
— Я не был готов принять вас. Необходимо было дать мне время, чтобы я мог решить некоторые загадки. В конце концов, мне не в чем оправдываться перед вами! Почему бы мне не заставить вас немного подождать?
Будэ отворачивается от Беранже и внимательно изучает репродукции. Когда он смотрит на него снова, его тонкие губы расслабились, и на них играет улыбка, а глаза кажутся уменьшившимися в размере из-за образовавшихся морщинок и смотрят с язвительным недоверием.
— Париж вам совсем не пошел на пользу, — говорит он. — Ста тысяч франков, стало быть, хватило, чтобы вы начали дерзить. Если только виной всему не некая оперная певица?
— Я вам не позволяю так говорить! — кричит Беранже, хватая его за воротник.
— Ну же, Соньер, отпустите меня, мы же не балаганные борцы, а священники.
— Я хотел бы вас убить!
— Оставьте это иоаннитам, вчера пятеро из них прибыли в Лиму.
— Что вы говорите?
— Пять иоаннитов, вы правильно расслышали.
Беранже отпускает Будэ, и от беспокойства у него образуется глубокая морщина через весь лоб.
— Что мы будем делать? — роняет он.
— Всему свое время. Будем действовать по порядку. Сначала займемся счетами.
— Какими счетами?
— У меня тут досье, составленные на ваше имя и на Пьера Моро. Оставшиеся восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков пополнят ваши счета в банках Нью-Йорка и Брюсселя. Именно восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков, я не ошибаюсь, не правда ли? У нас имеется кольцо за тринадцать тысяч пятьсот франков, подаренное Эмме Кальве, золотая цепочка и медальон для Марии Денарно, все общей стоимостью в четыреста двадцать франков, три репродукции, две рубашки, пять книг по истории и дароносица на триста пятьдесят франков. В итоге у нас получается четырнадцать тысяч двести семьдесят франков, которые я вычитаю из ста тысяч. Восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков.
Беранже остолбенел. Как получилось, что он до такой степени осведомлен?
— Мы знаем достоверно, на что вы потратили все свое время, проведенное в столице, — продолжает Будэ. — Если мне будет дозволено так сказать, вы не обладаете особой скромностью. Мы должны немного притормозить такое поведение.