По окончании состязания из цирка вырвался громадный поток людей, заполнивших улицы Тивериады. То там, то здесь, несмотря на присутствие городских стражей и патрулей из римских легионеров, вспыхивали драки и различного рода беспорядки. Я добрался до греческого театрика без приключений. Представлений не давали, но тем не менее дверь была широко раскрыта, а внутри помещения ютилась толпа бродяг, не нашедших себе другого пристанища; люди, собравшиеся здесь, готовили пищу на импровизированных кострах, и можно себе представить вид этого красивого театра на следующее утро!
Я прошел к свободному пространству между рядами и сценой, беспрепятственно спустился вниз, где находится все театральное оборудование и где иногда вынуждены устраиваться артисты. Все здесь было так, как во всех театрах после отъезда труппы: персонажи, их действия и слова еще какое-то время остаются жить на сцене. Это погруженное в постоянный полумрак место всегда мне казалось царством теней, описанным поэтами. Каждый раз, спускаясь сюда, чтобы принести цветы герою, растрогавшему своей игрой, я испытывал чувство холодного душа: актер, снявший сценический костюм, оказывался вовсе не тем человеком, которого я видел во время спектакля.
Двигаясь по этому царству теней, я не переставал думать о том, что теперь отделяло меня от прежней жизни с ее радостями и удовольствиями.
Когда в конце коридора я увидел старого грека с огромным животом и запухшими глазами пьяницы, мне показалось, что я встретил привидение. Угрожающе потрясая тростью, он спросил, что мне здесь нужно и как я сюда попал. Чтобы успокоить его, я объяснил, что просто-напросто ищу одного человека, который, возможно, находится где-то в одной из лож его театра.
– Может, ты имеешь в виду кого-то из этих бродячих египтян, обманувших меня и принесших труп под крышу моего театра? – с удвоенной злостью закричал он. – О, что за неблагодарность! Ночью они сбежали, даже не заплатив того, что были мне должны. Думаю, мне хочется их отыскать намного больше, чем тебе!
– Мне говорили, что здесь я смогу найти девушку, которая потеряла своего брата. Мне нужно поговорить с ней!
Старик озабоченно уставился на меня;
– А ты случайно не ее сообщник? Я держу ее в качестве заложницы и забрал у нее всю одежду и обувь. Пока мне не заплатят все до последнего обола, я не собираюсь ее освобождать.
– Проведи меня к ней, и ты не пожалеешь об этом, – сказал я, позванивая монетами.
Старик, по-прежнему бросая на меня недоверчивый взгляд, хромающей походкой проводил меня в конец коридора; он снял засов с деревянной двери, за которой находилась маленькая комнатка. При тусклом свете, падавшем из отверстия в одной из стен, я смог различить очертания хрупкой девушки. Она сидела на корточках в углу безо всякой одежды, лицо было скрыто растрепанными волосами, весь облик ее говорил о том, что она убита горем. Когда мы вошли, девушка даже не пошевелилась. В комнате не было ни воды, ни пищи, ни тряпок, чтобы прикрыть ее наготу.
– Она просто бешенная! Когда я хотел заставить ее танцевать перед входом в театр, она вцепилась мне в бороду! – сказал старик – В городе полно чужестранцев, и если бы она танцевала, они, возможно, бросили бы ей несколько монет. Знай же, что мне пришлось заплатить за похороны ее брата, кроме того, у этих египтян остались передо мной и другие долги!
Я прикоснулся к плечу девушки и бросил ей кошель.
– Меня направили сюда, чтобы я передал тебе сто пятьдесят золотых монет, – громко произнес я – Оплати свой долг, прикажи, чтобы тебе вернули одежду и все твое имущество, а затем можешь идти, куда захочешь!
Однако девушка не шевельнулась.
– Сто пятьдесят золотых монет! – воскликнул старик, размахивая правой рукой, словно желая тем самым оградить себя от злых чар. – Это приводит меня в ужас! Все вино уже выпито, и теперь у меня начались галлюцинации – я слышу призраков!
Он пытался было схватить кошель, однако я опередил его, поинтересовавшись о размере ее долга.
– Я благоразумный человек, а эта девушка навлекла на меня немилость, поэтому десяти монет будет для меня достаточно. Отдай их мне, и я сразу же схожу за одеждой, вином и едой; должно быть, она настолько ослабела от голода, что не в состоянии произнести ни слова! Она не сможет доставить тебе никакого удовольствия!
И вцепившись в мое плечо, он прошептал мне на ухо:
– Сто пятьдесят золотых монет – это настоящее безумие для такой девчонки! Вероятно, ты лишился разума! Оплати долг, забирай ее и делай с ней, что захочешь! А если ты дашь мне хотя бы монетой больше, я смогу представить необходимые документы, чтобы правосудие поставило на ней клеймо, тогда она станет твоей рабыней – ведь за нее больше некому заступиться.