– Я был с Учителем в тот вечер, когда они его схватили. Вскочив с постели, я в одной лишь тунике побежал в Гефсиманский сад предупредить его об опасности, – мне было известно, что Учитель там – они схватили меня; я отчаянно сопротивлялся, и моя одежда превратилась в лохмотья, мне пришлось бежать совершенно нагим вместе со всеми.
– Не говори чепухи! – приказал ему мой сопровождающий.
Тем не менее сам он, заглушив в себе все недавние опасения, принялся горячо рассказывать.
– Меня зовут Нафанаил, – сообщил он, после того как мы опять очутились на опустевшем дворе. – К чему скрывать от тебя имя? Лично я видел его на пути в Эммаус в день, когда он вышел из могилы.
– Да, но поначалу ты его даже не признал! – заметил Марк.
Нафанаил приложил ладонь к затылку мальчика, и это движение, похоже, возымело успокаивающее действие; он взял меня за руку, и это было прикосновение легкой и нежной руки, которая не знала до сих пор тяжелого труда. Он провел меня по лестнице на террасу, ведущую в верхнюю комнату. Это была большая, скудно освещенная лишь одной лампой комната, углы которой оставались в темноте.
Войдя в нее, я заметил двух ожидавших меня людей: они стояли и молча держались за руки. В одном из них я признал Иоанна который был с женщинами на Голгофе. Даже при свете столь слабого источника я не переставал восхищаться такими чистыми чертами его лица! Второй, с большим лбом, покрытым морщинами, недоверчиво всматривался в мое лицо.
– Мир вам! – сказал я, входя.
Однако никто из них не ответил. Наконец Иоанн не выдержал и бросил взгляд на своего старшего товарища, словно прося что-то сказать в ответ, но тот лишь продолжал недоверчиво рассматривать меня с ног до головы.
Наступило тягостное молчание.
– Он пошел за мной, – словно оправдываясь решился наконец сказать Нафанаил.
– Я ищу единственный путь, – быстро произнес я, опасаясь, что эти люди просто прогонят меня безо всяких объяснений.
Посреди комнаты, вокруг большого стола стояли скамьи, из чего я понял, что это трапезная.
Закончив свой дотошный осмотр, недоверчивый человек сделал движение рукой.
– Выйдите, Нафанаил и Марк! – приказал он. – Подождите во дворе и присмотрите за тем, чтобы все было в порядке.
После их ухода он закрыл дверь на огромный ключ.
– Мир тебе, чужестранец! – наконец произнес он. – Чего ты хочешь от нас? Как бы путь, который ты ищешь, не оказался для тебя слишком коротким.
Однако здесь вмешался Иоанн:
– О Фома! Несчастный Фома, который во всем и во всех сомневается!
Затем, обернувшись ко мне, он добавил:
– Ищущий да обрящет, а тому, кто стучит, открываются двери. Нам говорили, что ты исповедуешь смирение и кротость души. Ты долго стучался, и вот мы открыли тебе дверь.
Предложив мне сесть, он устроился напротив, дружелюбно глядя на меня ясными, как источник, глазами мечтателя. После минутного колебания Фома тоже сел рядом с ним.
– Я один из Двенадцати, о которых тебе рассказывали, один из тех, кого он сам выбрал и назначил своими посланниками и кто шел за ним. А это – самый младший из нас, Иоанн, за которым я должен присматривать, потому что ему не хватает осторожности. Однако не обвиняй нас в ее излишестве, – добавил он – Тебе ведь известно, что члены правительства хотят и нас предать суду; они распространили слухи, будто мы хотим поднять восстание, что сигналом к его началу послужит поджог храма; они также рассказывают, что мы убили того, кто предал нашего Учителя. Не стану скрывать: мы долго спорили по поводу тебя, и я высказывался против больше всех остальных, не считая Петра, который даже не хочет о тебе слышать, потому что ты – чужестранец. Однако на твоей стороне была Мария из Магдалы.
– Я знаю тебя, – произнес Иоанн – я видел тебя у креста и могу засвидетельствовать, что ты не поддерживал тех, кто насмехался над ним.
– Мне тоже о тебе рассказывали, – ответил я.
Трудно было оторвать взгляд от его лица, самого красивого, которое мне когда-либо доводилось видеть. У него было такое выражение, словно его никогда не касалась тень дурной мысли, на нем играла и читалась жажда перемен. От него исходило достигавшее меня ощущение мира.
– Так что же ты от нас хочешь? – переспросил Фома.
Его недружелюбие заставило меня быть осмотрительным, поскольку мне показалось, что больше всего он желает оградить от посторонних тайну, известную всем ученикам.
– Я лишь прошу указать мне путь, – тихо произнес я.
Фома бросил на Иоанна косой взгляд:
– Прежде чем его схватили, он говорил, что у его отца не одно местопребывание, что он все подготовит для нас, Двенадцати, однако Иуда предал его. И тогда он сказал: «Вы знаете путь, по которому вам идти».