Размышляя о том кладе, Лука представлял его каким-то громадным сокровищем. Оно и в сундуке-то, наверное, не уместится, это, должно быть, целая золотая ниша. И если бы сукин сын Турукин владел такими сокровищами, за каким хреном ему спекулировать почками и половыми железами? Это же рискованно! А тут живи и в ус не дуй…
Своими соображениями Лука поделился с Никифоровым, который казался ему мужиком здравым, логичным, способным с холодной головой разобраться, что к чему.
— Да, я все понял… — раздумчиво проговорил Никифоров, глядя на молодые березки, которые только что распустились и вместе с синевою воздуха создавали по-настоящему праздничный вид — благостный, почти святой. И женщины во все это удивительно вписывались! А что им, собственно: покой, тишина, родные мужики рядом — курорт продолжается. А то, что Лука с Никифоровым немного суетятся, нервничают, так это же обычное мужское состояние.
— Это хорошо, что ты понял… — вздохнул Лука.
— Давай все-таки ночью съездим туда, а, Лукаш? Договоримся заранее, чтобы таксист там остановился, как будто мотор заглох. А ты в это время попробуешь врубиться…
— А что, давай. Кто возражает? У Кадушкина отпросимся.
Дело в том, что с «территории» разрешалось выходить одному Никифорову, поскольку из окружения Турукина его никто не знал.
— Тогда я махну туда сегодня же — на разведку. Все как следует обдумаю и доложусь тебе…
«Доложусь…» — отпечаток, конечно, службы долгой.
Съездил он, как и планировал, и вернулся. И ничего хорошего с собой не привез! Обстановка вокруг Черного дома была подозрительной. Почти в открытую крутились парни рядом — то, что раньше называлось «розовые лица, револьвер желт».
Презрев благоразумие, Никифоров поднялся к своему наблюдательному пункту на чердаке. Но и там все изменилось, как он выразился, в «хреновую сторону». Дверь на чердак оказалась металлической, мошной — от какой-то, по-видимому, специальной фирмы. И в двери — глазок!
— Я даже думаю, Лукаш, у них там в удобных местах стоят видеокамеры, которые все секут…
— Да что они могут сечь! Ты уж окончательно-то с ума не сходи, Петрович!..
— Напрасно сомневаешься! Я о таких штуках слышал. Видеокамеры подсоединены к компьютеру с хорошей памятью, в которой данные на физиономии — твою, Натальину, возможно, Нелькину. Память эта, само собой, мощная, в нее наверняка можно ввести лица всех, кто проходит мимо Черного дома. Прошел второй раз — сигнал бедствия… для того, кто прошел!
— Ну ты даешь, Петрович! А жильцы?
— Жильцы легко вычисляются, берутся на промокашку и все, они не в счет. А вот мы с тобой да плюс кадушкинские «гении»…
Лука задумался.
— Все равно, Петрович, надо проскочить там на какой-нибудь нейтральной машине — на такси, например. Пусть даже без остановки!..
Теперь уж, конечно, без остановки. Но они ведь могут и такси засечь, а потом…
— Ну ты уж в эти-то, в детективные фильмы не играй! — Лука встал, прошелся по веранде. — Турукин и его рвань нормальные советские бандюги и всего предусмотреть не могут.
Потом они объяснились с Кадушкиным и поехали. Машину взяли заранее — на всякий случай загородную. Проехали неторопливо мимо Черного дома, потом для конспирации минут пятнадцать простояли около «Интуриста». В холл Никифоров прошел по своему удостоверению, потолкался какое-то время возле киосков, и они уехали. Вышли на том же месте и вернулись домой последней электричкой, как и было рассчитано.
Получилось, в общем, все абсолютно чисто, хотя и без всякого результата. Лука ничего не почуял…
И вот теперь он шел к телефону и не знал, признаваться Кадушкину в неудаче или не стоит. «Нет, надо послать все к такой-то матери, Натальей рисковать не буду!» Но тут же ему вспомнился тот сильный, пронзительный запах. Этот дух был нисколько не слабей, чем в пещере. И если б Турукин имел это… Но об этом он уже думал не раз.
Лука взял трубку и сказал:
— Доброе утро! Хотя это и не совсем так…
— А в чем дело?
— В общем, надо все сворачивать. Результат у меня получился отрицательный. Точнее, не получился положительным, как я рассчитывал, хотя в принципе, возможно, что все на месте. Просто сомнений прибавилось…
— Я все это уже понял, дорогой Лука Васильевич!
Не надо задавать после этого вопросов, не надо признаваться в собственной слабости. Но Лука не выдержал:
— Каким же, извините, образом?
— Был случай, Лука Васильевич, на Петропавловской крепости не выстрелила пушка, и царь потребовал объяснений. Ему ответили подданные, что для этого были сотни причин. И первая из них — вышел порох…
— К чему вы это?..
— Чтобы узнать о результате ваших похождений, были сотни способов. Один из них — таксист, который был моим человеком. Моим, как вы изволили выразиться, «гением»!
«Невероятно!» — воскликнул про себя Лука, но промолчал, заставил себя сдержаться от эмоций. А Маэстро продолжал:
— Должен вас поставить в известность, что теперь от нас с вами ничего не зависит. Я потратил слишком много сил и задействовал немало средств, поэтому не могу остановиться! И вам не позволю!..
Лука молчал, ожидая окончательного вердикта.
— Поймите правильно, это не угроза. Это просто реальность. Я всегда иду ва-банк!
Говорят: предчувствие, предчувствие… А что это такое — предчувствие? Скорее всего вранье, не более. А если оно и есть, то дано далеко-далеко не каждому! Турукин хорошо понимал это, и, когда такая блажь пришла ему в голову — про предчувствие, — он быстро все перебрал, разложил по полочкам и сказал себе, что никакое это не предчувствие. Это страх!
Прежде он боялся редко, но исподволь страх овладевал им все чаще и чаще. Казалось бы, конкретных предпосылок для этого нет. Просто Шеф его — о котором речь когда-нибудь впереди — заинтересовался, почему это вдруг Артист стал неожиданно менять своих людей. И порядком уже заменил. Пришлось с неохотой, с недомолвками, но поведать ему историю с этим паскудным Лучковым. Артист пытался внушить Шефу, что ничего особенного не случилось — история-то окончилась ничем. Жаль, конечно, что улизнул подонок! А в остальном — проблем особых не имеется. Безработных «пацанов», которые будут тебе преданы, нарыть нетрудно. Этой «абхазии» и этого «карабаха» и всякого прочего, способного на стрельбу и рукопашный бой, сейчас сколько хочешь. И каждый привык, каждый знает: предашь — пуля, сработаешь — башли.
Шеф долго изучающе смотрел на Турукина, потом сказал:
— Надеюсь, тебе понятно, что, если ты засветишься, засветится все дело?
Толик загнал все свои аргументы глубоко внутрь, едва ли не в пятки, и ответил, что все понимает.
— Значит, прими меры! Иначе я их сам приму! Но за твой счет…
И он принял эти меры, и доля прибыли сползла у Турукина с двадцати процентов до двенадцати, что оказалось довольно болезненно. На высвободившиеся проценты Шеф нанял для Артиста дополнительных людей. И это были не вульгарные боевики, типа турукинских, а интеллектуалы, которые должны были теперь выявлять все подозрительное, вплоть до мелочей. Любой телефонный звонок с этого времени стал записываться и — надо же додуматься! — подвергаться анализу. На чердаке соседнего дома эти умельцы установили очень удобный пост, с которого просматривались все подступы к Черному дому. У входа в саму обитель Артиста, рядом с подъездом, поставили рослого парня, который по переговорнику был связан с постом на чердаке. Но и этого показалось Шефу мало. Умельцы установили еще несколько телекамер, соединенных с компьютером. Подозрения Никифорова оказались, что называется, в яблочко.
Однако защищенный с ног до головы Артист гак и не обрел спокойствия и продолжал чего-то ждать.
Караул у него менялся раз в сутки, утром, сам же Турукин, можно сказать, не сменялся никогда. И это было нелегко, тем более что никто не освобождал его от плана «по качеству и валу». Оттого, что у Черного дома появились проблемы, потребность в «товаре», увы, не уменьшилась. Да и сам Артист всячески стремился, чтобы Рауф не простаивал. Раз процент упал, приходилось брать количеством!