По всем другим пунктам я хочу дать как можно больше информации. Логичной и четкой. У нас в роду к этому есть склонность, и все эти годы и дни я ее холила и лелеяла. Приносить воду и ухаживать за садом летом, сажать огурцы и морковку, собирать картошку и яблоки осенью. Копаться в генераторе и приносить дрова зимой. Весной сеять. Сохранить порядок можно только за счет практичности, рук, которые работают, и ног, которые ходят. Благодаря этому старому методу выживания я с толком провожу свои дни. Вечера я посвятила тому, что иронически называют изучением Вселенной; на самом деле это способ быть от тебя как можно дальше. Думать о другом. Эта воображаемая стройка разрослась до размеров собора.
Надеюсь, ты счастлива, и если и думаешь обо мне, то только как о смутном сне. Тебе было два с половиной года, когда я тебя бросила. Сегодня тебе исполняется восемнадцать, ты достигла совершеннолетия и вправе делать все, что хочешь, что бы там ни считала Альма. Постарайся уехать из Емтланда после школы, куда — не играет роли. Учись или работай. Тьфу. Кому я даю советы? Я в совершенстве овладела искусством не думать о тебе. Еще несколько лет назад я была в этом деле любителем. В этом заключалось все мое существование. Иногда я могла целыми днями лежать, не вставая с постели, поскольку была полностью занята тем, чтобы не думать о тебе. Мне становилось легче, когда я садилась в комнате на стул или ложилась под стол и смотрела вверх. Как будто здесь, в своем домике, я играла с горем в прятки. А горе в смятении кружило по комнате и через какое-то время находило меня и ввинчивало свою ледяную детскую руку мне в сердце.
Теперь печаль редко меня находит. Она заблудилась где-то в болотах. Все кончилось в один день, когда я поняла, как много лет прошло. Что уже поздно, только я этого не осознавала. Печали немало способствовало то, что я думала, будто по-прежнему должна принять решение. Вернуться или нет? Потом, когда я поняла, что все уже поздно, стало легче.
По иронии судьбы первые годы меня спасала моя болезнь. Сначала состояние должно стабилизироваться, а потом я буду вправе сойти с ума. Для стабилизации я обычно брала палку и отправлялась к моим лечебным местам, как я их называла. Сначала часовое сидение на особом камне рядом с барсучьей норой. Затем канава, в которой я опускалась на колени и стояла так около получаса, а если слой снега был толстым, то и час. И наконец, три круга вокруг брошенного грузовика и потом час за рулем, спина плотно прижата к влажному рваному сиденью из прорезиненной ткани, пока не промокнет куртка. И с каждым разом мне становилось немного лучше — сначала ягодицам, потом ногам до колен и в конце концов спине. Сначала сзади, потом спереди. И каждый раз я вспоминала, что я не душевнобольная и вообще не в состоянии сойти с ума. Я приехала сюда, чтобы выжить. Сегодня без палки я не могу ходить на большие расстояния.
Конечно, есть привкус горечи в мысли о том, что я сегодня живу благодаря той же самой целеустремленности и гордости, которые присущи Альме. Я ненавижу эту гордость. Именно из-за нее все чувства Альмы полностью исказились. Первые годы я думала, что меня обратила в бегство моя слабость. Что у меня нет сил быть матерью, нет сил жить рядом с Альмой или с тобой, что я вообще не хочу жить. Но теперь, когда я вступила в средний возраст, я не спрашиваю себя, кто я есть, а спрашиваю, кем я была. Я совершенно не была слабой, кроме как, конечно, физически. Сюда меня привела целеустремленность.
Нет, я, таким образом, не душевнобольная (хотя количество кошек становится критическим). Но конечно, я продукт моего изолированного детства и моей довольно изолированной жизни (хотя на самом деле здесь, в Раю, есть мужчины, но звезд с неба они не хватают). Это важно. Ты должна это знать. Я считаю себя в высшей степени нормальной. Кроме того, что мое тело никогда по-настоящему не было моим другом, если можно так сказать.
Но хватит говорить о моем теле. Оставим до следующего раза. И прости меня, если пишу о самой себе, но я ведь совершенно ничего не знаю о том, что собой представляет твоя жизнь. Как ты сейчас выглядишь, как ты думаешь и что чувствуешь. И я ведь знаю, что не пошлю это письмо, так было все другие разы, когда я садилась писать: оно останется лежать, а потом будет драматически сожжено в печи или осторожно сохранено. Думать о том, что я сделала тебе плохого, — все равно, что катиться в черную дыру, где вся тоска, печаль и любовь превращаются в концентрат ненависти к самой себе, в гнев и отчаяние. Чтобы не делать этого, чтобы меня не засосала черная дыра внутри меня, я давно придумала уловку: я начала думать о настоящих черных дырах. Мы, твоя бабушка и я, довольно хорошо умеем мыслить практически. Я поселилась в бывшей учительской квартире, это одно из моих лучших решений, и среди книг было легче выучить цифры, чем язык. Альма ненавидит цифры. Это ее комплекс неполноценности. Может быть, это детский предлог, но математика и астрономия самые невинные науки в чистом виде. Бестелесные. Отрада для тех, кто мучим своим телом.