— Мы не знаем. Скорее всего, это выдумка. Здесь, в Каролинском институте, есть только одно письмо от Соландера, и это хорошо известно всем посвященным. Так что ни о каком украденном письме нам неизвестно, у нас ничего не пропало. Но как жутко, что Лобова умертвили.
Микаель еще немного поговорил с женщиной и задал ей несколько наводящих вопросов, но никакой интересной информации не получил и в конце концов положил трубку.
Единственное сохранившееся письмо от Даниеля Соландера Линнею. И Коваленко, он же Лобов.
Черт возьми. Это…
— Ах!
Он громко закричал, почувствовав, как внутри него все поднимается, словно толстый прижатый к земле ствол дерева распрямился и потянулся к солнцу.
Он пошел обратно к компьютеру. Флэшбэк, подумал он, оно там, имя парня из газеты — как там его, Эрик, 34 года?
Он сразу же нашел две длинные дискуссии. Комментарий к одной из них был размещен всего лишь несколько минут назад.
— Согласно моим источникам, — писал один из активных участников дискуссии, вероятно полицейский, полицейские всегда заходят на Флэшбэк, — фамилия Эрика, 34-х лет, Эльмер.
Эльмер?
Он просмотрел все дурацкие публикации и наконец нашел несколько предполагаемых имен: Рогер, Конни, Якоб, Поль, Бернт…
Он быстро зашел на сайт дней рождений birthday.se. Рогер Эльмер и Конни Эльмер живут в южной Швеции, Стуре и Бернт соответственно в Дальсланде и Норрчёпинге.
Тогда Поль?
Он сразу же нашел его. В Стокгольме, в Эншеде. Через десять секунд он узнал номер телефона.
До чего же невероятно просто!
Он заметил, что дрожит, вынимая мобильник из кармана джинсов.
После двух сигналов ему ответили.
— Да?
— Здравствуй, — осторожно начал Микаель. — Меня зовут Микаель Маттсон. Не могли бы мы немного поговорить?
— Это еще зачем? Если опять о Нобелевке, то бесплатно я не разговариваю. И позвони попозже, я занят.
— Нет, подожди! Я не журналист. Это важно. Алле?
— Позвони мне через полчаса, — сказал Поль и положил трубку.
Микаель продолжал стоять, держа в руке мобильник.
Долгая тишина. О’кей. Через полчаса.
Он повернулся и уперся взглядом прямо в нее.
В дверь. Запретную.
Дверь — в ее комнату.
И внезапно, безо всяких объяснений, у него возникло желание открыть эту дверь.
Она вдруг перестала казаться такой угрожающей.
Наконец-то, шанс… Ребекка, подумал он, наконец-то шанс. Для меня, для тебя.
Он опять немного засомневался, но в нем словно что-то открылось, пришло в движение, после месяцев и даже лет застоя.
Наконец он отодвинул сейф в сторону, при этом ковер, на котором стоял сейф, завернулся, протиснулся между стеной и сейфом и открыл дверь, пристально глядя в пол.
Сначала он увидел паркетный пол. Дубовая фанера.
Я сам его клал. Тонкий слой пыли.
Потом он увидел край белого лоскутного коврика. Этот коврик, да — из ИКЕА.
Он вошел в комнату и сделал несколько шагов. Сощурился, и перед глазами все поплыло. Затем подошел к письменному столу. Тоже ИКЕА. Да здесь все из ИКЕА! То есть от этого Кампрада. Постыдился бы, сколько шведских домов он разрушил своими пропитанными клеем ДСП и сшивными подушками!
Он прервал себя и осмотрелся. Сколько я здесь не был? Полгода? Больше? Почему я вообще все это храню?
Почему бы мне все это не выбросить и не сделать здесь спальню?
Он на что-то наступил. Попытался не смотреть вниз. Его нога во что-то уперлась. Что это? Он закрыл глаза. Понял, что ему не надо смотреть. Он и так знал.
Красный лось-качалка.
Ее любимец.
Он сразу же открыл глаза и бросился к ее письменному столу.
Стол был в наклейках «Хелло Китти». На нем лежали книжки-пазлы с принцессами, фломастеры, брелки из детского сада, рисунки, маскарадные костюмы — он стал задыхаться, зачем я только сюда вошел! — мягкие игрушки, расчески и ленты, забавная лягушка и коллекция баночных крышек. Он быстро выдвинул верхний ящик письменного стола, где лежали фотографии ее мамы, открытки с собаками, крошечные фигурки из киндер-сюрпризов и пластмассовая лупа для насекомых.
Он выбежал из комнаты. Дверь сильно ударила по сейфу. Когда он опять вошел в гостиную, он задел что-то коленом.
— Чееееееееееееееерт! — закричал он, захлопнув за собой дверь.
Он опустился на корточки и обнял ногу, одновременно увидев отражение своего лица в стекле наручных часов.
Его глаза.
Вот они.
Наконец.
Нет, это не мои глаза, больше не мои. Они не могут быть моими!