Второй сопровождающий, житель Павлова по имени Гнат, был лет на десять моложе. Он мог похвастать куда более богатым снаряжением. Лошадь его, явно трофейная, приученная ходить в строю, красовалась под хорошим седлом, которое Ростовцев объявил французским, строевым. Сам всадник щеголял в четвероугольной красного сукна шапке и синем гусарском ментике со споротыми шнурами. На вопрос ростовцевского ординарца Прокопыча, зачем он испортил эдакую красоту, Гнат ответил: «а как же не спороть-то? Наши мужички как увидят снурки — разбирать не станут, оглоушат ослопом, как прочих хранцузов. А те снурки я Матрёне отдал, младшенькой своей, кровиночке — она, даром что несмышлёная, всего пять годков от роду, а до всякого рукоделья шибко охочая. Пу-ущай порадуется!..»
Вооружился Гнат на зависть любому «самооборонцу». Вместо косы пика, настоящая, уланская, с двуцветным красно-белым флажком-флюгаркой на красном древке и с кожаной петлёй для руки; на поясе — драгунский французский палаш в жестяных ножнах, когда-то блестящих, а теперь обильно тронутых рыжей ржавчиной. Из-за кушака высовывался старинного облика пистолет — судя по форме ручки и уцелевшим кусочками перламутра, некогда составлявшим богатую инкрустацию, персидской или турецкой работы.
— На Сухаревке пистолю-то укупил? — спросил Прокопыч, разглядывая грозное оружие. Гнат успел похвастать, что до «пришествия Бунопартия» частенько ездил в Москву — возил на продажу платки и шёлковые шали с ткацкой фабрички, которую держит его брат и трое других жителей Павлова, тоже промышляющих ткацким ремеслом. «Потому, мне доверие есть! — говорил он. — Весь товар распродам, всё, что велено, закуплю на рынке, ни на полушку в обман не введу!»
— Знам мы енту Сухаревку! — буркнул Герасим, услыхав вопрос Прокопыча. Я уже успел заметить, что крестьянин недолюбливает своего зажиточного «соратника» и не упускает случая его подколоть. — Оне всем селом в Москву ездили. Как войско и жители ушли по распоряжению ихней светлости градоначальника графа Растопчина, так павловския сейчас поклались на телеги и в город поехали.
— Грабить, што ль? — понимающе ухмыльнулся Прокопыч.
— А то как же! Добро-то брошено, бери, не хочу! Небось, не хватится никто…
— А не испугались, что лошадей французы отнимут? — поинтересовался уже я. Мне было, конечно, известно — и из книг в прошлой жизни, и из рассказов московских беженцев в этой — что крестьяне подмосковных уездов не отказывали себе в удовольствии разграбить оставленный на произвол судьбы город.
Гнат собрался ответить и даже открыл до этого рот, но Герасим снова влез со своими объяснениями:
— А чего им пугаться-то барин? Хранцузы к ним с полным уважением: везите, мол, в город хлеб, муку, говядину и прочие припасы — всё купим! Да только не вышло у павловских прибытка: супостаты им негодными бумажками заплатили! А павловские и рады — вернулись домой, собрали по дворам, у кого что по сусекам запасено — и снова в Москву, торговать. Опосля полицейский чин из Владимира, от губернского начальства приезжал и растолковал, то за те негодные бумажки, буде кто ими расплачиваться вздумает, каторга выходит, Сибирь. То-то же воя да плача по павловским дворам стояло в тот вечер…
И захохотал, широко распахивая щербатую пасть. Горю соседей, попытавшихся нажиться на поставках и попавших впросак с фальшивыми купюрами, он явно не сочувствовал.
— Да уж, энтот объяснит… — буркнул себе под нос Гнат. Герасима он явно побаивался. — Брательник мой стал, было, расспрашивать, что да как, так его сейчас кулачищем в зубы!
— С вашим братом только так и надо! — отрезал крестьянин. — У людёв горе, супостат город разоряет, — а они грабить!
— И очень напрасно вы так говорите, дядечка! — осторожно возразил Гнат. — Рази ж мы какие злыдни? Взяли, что брошено — добро пропадает, не хранцузу же его оставлять?
— Уж у вас, храпоидолов, известно, не пропадёт! — ухмыльнулся Прокопыч. — Жители московские добро наживали, горбатились, что от родителев получено, берегли да приумножали, а вы и рады растаскивать. Как же, не пито-не едено, дармовой прибыток!
— А когда народ из Москвы бежал кто с чем — не вы ли за подводы втрое, вчетверо ломили? — перебил ординарца Герасим. Дискуссия задела его за живое. — Вот уж верно говорят: кому война, а кому мать родна! Хужей татар, право слово…