— Ты права, перемены действительно грядут! — надменно перебила нубийка. — Лучше подумай о себе и дочерях. Найди нору, в которой трусливо спрячешься, дабы пережить бурю. Уж так и быть, позволю тебе скрыться от моего гнева. — Улыбка сползла с пухлых чёрных губ: — Ежели воспротивишься, то я сотру тебя в прах и развею по пустыне.
Не желая слушать возражения, вторая жена фараона повернулась к выходу из зала и скрылась за каменным проёмом, спустившись по узким ступеням. Нефертити смотрела ей вслед. Сердце царицы бешено колотилось. Казалось, будто Винсент слышит гулкий отзвук бьющегося органа внутри себя. Он не мог понять, почему его сердце так часто колотится.
Шумно сглотнув ком в горле, Нефертити оторвалась от колонны и шаткой походкой прошла в центр зала, встав под открытым ночным небом. Из глаз женщины лились крупные слёзы, а алые губы шептали:
— Мой муж ошибся. Ошибся во всём, и я вместе с ним. Наше дитя… Наша прекрасная, солнцеликая Макетатон[2]… Временами муж не может вспомнить, какой сейчас год… Его сердце отравлено… О, боги, и я тоже приложила к этому руку…
Повисла тишина. Винсент смотрел на неё, не понимая, как прервать странный сон. Как вернуться в реальность? Он-то думал, что сны как-то связаны с медальоном, но сейчас Хелен была очень далеко.
Тишину прорезал отчаянный всхлип, а затем Нефертити опустила голову, и чёрные глаза пристально воззрились на Винсента.
— Ты обязан помочь ей, — тихо молвила царица. — Не дай жрице Сехмет[3] пролить кровь в воды Нила.
— Я… — на мгновение Холл растерялся, не зная, какие слова подобрать. Собравшись с духом, он твёрдо проговорил: — Не могу выполнить твою просьбу… Не могу и не хочу.
— Если не сделаешь этого, если позволишь жрице Сехмет окропить кровью Та-Кемет, — с мольбой во взгляде говорила женщина из прошлого, — в твой мир придёт разрушитель и принесёт с собой войну и голод.
Винсент качнул головой, не желая верить в происходящее. Делая шаг по направлению из зала, он пробормотал, при этом не в силах оторвать взгляд от Нефертити:
— Это всего лишь сон.
— Ты единственный, кто в силах предотвратить начало конца… — напоследок предупредила царица, поджимая губы.
Где-то рядом пробежала кошка, уронив одну из металлических жаровен. Огонь мгновенно занялся на разноцветных коврах, пожирая их с чудовищной силой. Языки пламени перекинулись на ткани, которыми были увешаны окна и стены. Искусственный оазис справа от царицы вспыхнул, словно дрова в камине, а от них огонь перешёл на саму Нефертити. Винсент с ужасом смотрел, как женский образ тает, подобно воску. Она плавилась, как свечка, но тёмные глаза неотрывно смотрели на мужчину, проникая иглами в самую душу.
Чувствуя, что задыхается, Винсент проснулся. Далеко на горизонте светила тонкая полоска света. Костёр в центре их лежанки догорел. Лишь едва тлели угли. Баки спал на лежанке рядом и тихо похрапывал. Карим сидел в стороне от места стоянки. Он бдительно следил за пустыней и деревней, держа оружие наготове.
До претворения плана в реальность оставалось несколько часов. Откинувшись на жёсткий рюкзак, Винсент накрыл рукой лоб и вздохнул, зябко поёжившись. В пустыне ночью холодно, но терпимо. Хорошо бы нормально выспаться, но ему не хотелось, закрыв глаза, снова увидеть изможденное лицо царицы. Спустя тридцать минут он всё же забылся беспокойным сном, но Нефертити больше не снилась.
***
Винсент едва не касался макушкой низкого каменного потолка. Туда-сюда сновали официанты, повара и прислуга. Вкусно пахло от огромных кастрюль, над которыми клубился пар. В воде варились омары, креветки, рыба и прочая снедь. Кухонные умельцы красиво раскладывали на огромных фарфоровых блюдах деликатесы, изящно украшая овощами.
— Вот, переоденься в подсобке, — человек по имени Камиль вручил Винсенту аккуратно сложенный костюм официанта и кивнул на стопку натёртых до блеска серебряных подносов, понизив голос, чтобы их не услышали лишние уши. — Потом бери поднос и раздавай господам напитки. Но не высвечивайся, стой где-нибудь в тени. Понял?
Холл молча кивнул.
— Минут через двадцать Дамир подаст сигнал. Вон он, — указал Камиль на статного парня в чёрном фраке, белоснежной накрахмаленной рубашке и бабочке-галстуке. Лакированные ботинки сияли ярче солнца в свете тусклых ламп огромной кухни. Молодой человек невозмутимо приблизился к столу с подносами и взял один из них, после чего поспешил покинуть кухню. Холл постарался запомнить узкое смуглое лицо, на мгновение встретившись с карими глазами. Мужчины обменялись молчаливым, едва заметным кивком головы.