По правде говоря, Хелен было досадно, что она не успела изучить Золотую книгу Атона как следует до того, как её выкрали.
— Почти, — усмехнулся профессор. — Он сошёл с колесницы и указал на то место, куда ступила его нога. Слуги тут же вбили первый колышек. Из текста ясно, что это был акт божественного выбора. А неподалёку плескался Нил… Его воды казались молчаливым свидетельством великого замысла.
— Замысла нового города, — тихо вставила фрау Марта.
— Ахетатон, — Нойманн кивнул. — Город Света. Но не только здание, не только стены и храмы. Это был замысел космический. Мы знаем, что в Амарнском искусстве царь и царица изображаются обнажёнными, сидящими за пирами, одевающими украшения, идущими к храму… Это не проявление распущенности. Египтяне, как известно, вовсе не испытывали стеснения при виде наготы. Работать в поле обнажённым — обычное дело. Но здесь нечто большее.
— Религиозное? — уточнил детектив Мур.
— Безусловно. Входя в святилище храма, даже сам царь снимал с себя всё, чтобы предстать перед Богом в чистоте. Эхнатон и Нефертити, показывая себя без одежд, демонстрировали, что ничто не отделяет их от света. Их союз — не только плотский, но сакральный. Любовь царя и царицы, по замыслу Эхнатона, была гарантом космической гармонии.
— Это... красиво, — прошептала Хелен, слегка поражённая.
Профессор вздохнул, его голос стал тише:
— Жить в Ахетатоне — значило жить в сиянии их любви. Считалось, что жертвоприношения в храме позволяют Атону каждое утро воссоздавать мир. Сам царь встречал рассвет, а царица — закат. Вместе они воплощали полный солнечный цикл.
— Почти мистическое равновесие, — заметила Марта.
— И всё же... была и тень, — продолжил Нойманн. — Тайна, которую многие игнорируют. В текстах говорится о шести дочерях Нефертити, но по какой-то причине имя их отца нигде не упоминается. Предполагаю, некоторые считали, что это не случайно. Враги Эхнатона утверждали, что он был… неспособен к продолжению рода. Мол, его внешность — результат какой-то патологии, а дети от другого. Но мне кажется, истина здесь гораздо сложнее и трагичнее.
— А что было не так с его внешностью? — несведущий в египетской культуре, поинтересовался детектив.
Профессор достал из кармана записную книжку, открывая на нужной странице. На мгновение его красноречивый взгляд задержался на лице молодого мужчины. Похоже, Фридрих не очень хотел объяснять такие элементарные вещи дилетанту вроде Мура.
— На фресках и статуях Эхнатон изображался слишком женоподобным, — пояснила за него Хелен. — Все части тела слишком удлиненные. Ранее в египетском искусстве существовало правило, что фараон изображался идеальным по всем параметрам. Он считался мужественным, сильным и вечным. Но изображения Эхнатона сложно назвать идеальными. У него была слишком странная, мягкотелая, почти болезненная фигура.
— Есть мнение, что это все от того, что Эхнатон имел контакт с божественной силой, — внезапно подхватила речь Марта, глаза которой засияли. — Впервые кто-то из фараонов объявил, что бог только один, а себя провозгласил пророком. И это произошло задолго до Иисуса. Эхнатон отверг богов и предложил свет, а вместе с ним знание, созерцание. Не вера, а видение.
Поезд продолжал грохотать по рельсам, подпрыгивая на неровных стыках, как старая деревянная повозка. На огромной скорости мимо пролетел встречный состав. Он отозвался сильной вибрацией, будто что-то огромное и металлическое пронеслось сквозь пески. Затем — сильный порыв воздуха. Вагоны затрясло сильнее, чем прежде: заскрипели рессоры, жалобно хрустнула перегородка. Один из чемоданов на верхней полке съехал и с глухим стуком упал, едва не задев Марту. Та вскрикнула и резко прижала к груди сумочку.
За окном мелькали грязные металлические кузова, покрытые копотью и песком. От проносящегося состава исходил рёв. Это было гулкое дыхание стали, усиленное эхом пустынных равнин. Стёкла задрожали, вскрикнула одна из женщин в соседнем купе. Фанера в стенке прогнулась, под сиденьем скрипнуло что-то железное.
Внезапно поезд снова пошёл ровно, и всё стихло. Хелен выдохнула. Ощущение, будто мимо них пролетел не просто состав, а живой хищный зверь. Она снова поправила шляпку и откинулась на сиденье.
— Вы, Марта, будто заговорили голосом масонской Ложи, — после того, как в поезде снова воцарила тишина, проговорил профессор.