Поставив бокал на столик рядом с креслом, мисс Конрой потянулась к сумочке, откуда медленно достала мятый конверт. Разглядывая его долю секунды, она будто раздумывала, что с ним делать. Наконец она протянула его Винсенту. Их взгляды встретились, когда он принимал письмо из женских рук. В серо-зелёных глазах читалась мольба, но Холл не знал, чем помочь.
Про себя же он чертыхался, пытаясь понять, во что снова ввязался. Что такого необычного обнаружил профессор Конрой, что теперь за его дочерью по всей Европе гоняются головорезы? Куда приведет карта, которую уже дважды пытались выкрасть? Любой другой человек на месте Холла давно бы исчез, оставив леди разгребать проблемы самостоятельно.
Впрочем, в голове американца зрела совершенно иная мысль, что где-то в далекой пустыне древней страны Та-Кемет[2] ждёт его большой куш. Вот только дамочке знать о его амбициозных планах пока что не стоит. Да и не по-джентельменски это — бросать даму в беде.
В конверте лежал тонкий лист пергамента, испачканный чернильными кляксами. Почерк выглядел торопливым, размашистым, словно текст писали впопыхах. Вместе с листом на ладонь Винсенту выпала ветхая тряпица. Холл плохо определял возраст реликвий, но именно этой тряпочке на вид было не менее двухсот лет, а то и более. К счастью, на его руках она не рассыпалась в труху.
«Девочка моя, Хелен, на твой страх и риск я посылаю эту карту. Это мёртвый язык, голос Атона. Будь осторожна и никому не говори, что она у тебя. Не пытайся переводить письмена. Отправляйся к моему alter Freund[3], отдай карту ему и возвращайся в Лондон к своей тёте Мэри. И ни в коем случае не пытайся меня искать! Это очень опасно! Целую тебя, meine Liebste[4]!»
Прочитав послание, Винсент взглянул на опечаленную Хелен.
— Alter Freund… Так он называл только профессора Нойманна, — полушёпотом произнесла она, незряче уставившись в пустоту. — Я без вопросов поняла, куда мне надо отправиться. Некоторое время приходилось откладывать поездку, потому что не получалось найти проводника… И тут, наконец, я узнала о вас!
Винсент молча отложил конверт с письмом и раскрыл на ладони тряпицу. Древние иероглифы он узнал моментально. Круг с точкой обозначал солнце. Вот эта линия — вода. Вот эти два символа рядом — мужчина и женщина, а около них обозначался символ слова «дарить» или «жертвовать». Смотря, какой смысл хотели донести в контексте предложения.
— Вы смогли прочесть, о чём здесь говорится? — уточнил он у девушки, и та согласно кивнула.
— Конечно! — на миг мисс Конрой словно бы очнулась ото сна, воскликнув так, будто возмущена тем фактом, что мужчина не воспринимает её всерьез. — За кого вы меня принимаете?
От былых слез не осталось и следа. Честно говоря, Холл никогда бы не подумал, что эта женщина может интересоваться чем-то подобным, вроде Древнего Египта. Он представлял её более поверхностной и бестолковой — поэтесса и художница — такой образ ей подходил больше. Чем дольше он ее узнавал, тем интереснее становилась барышня, и всякий раз Винсент смотрел на неё под другим углом.
Поднявшись с кресла и деловито отобрав из рук мужчины карту, девушка прошла к письменному столу, включив над ним торшер. Винсент встал рядом.
Ведя тонкими пальчиками с ухоженными ногтями по древним письменам, Хелен принялась медленно читать по-английски:
— Пески Ахетатона скрывают мужчину и женщину. Под взглядом Атона они спят долгим сном. Тот, кто читает это послание, разбуди богов. Твоя жертва напоит воды Нила. Остальное сокрыто.
Подняв голову на Холла, англичанка столкнулась с его проницательным взглядом. На какое-то мгновение их лица оказались столь близко, что тёмные локоны, выбившиеся из прически, почти касались лица американца. Только сейчас он заметил золотой ободок вокруг черного зрачка в её глазах. Непослушная чёлка норовила накрыть идеальную дугу бровей. Пухлые губы слегка приоткрылись. От неё вновь исходил цветочный аромат, свежий и легкий, отчего Винсенту показалось, будто он лежит на лугу посреди океана цветов. Он ощутил притяжение, которое давно не чувствовал. Прошёл год с трагических событий в его жизни, а казалось, что целая вечность. Он думал, что его сердце уже мертво для чего-то подобного.