Я с рождения очень чувствителен, с развитой интуицией, которая не раз помогала в жизни. Поэтому все детство мой дом казался неприятным, а иногда было невыносимо подолгу находиться в определенных комнатах или смотреть на старые, поблекшие обои мрачных коридоров, на которых висели портреты наших предков, внушающие паранойю. Никогда в жизни родители не привносили в этот умирающий особняк хоть капли жизни. Многие комнаты я даже никогда не видел — они разрушены. Моя семья, имея в своем распоряжении большие средства, была слишком скупа, чтобы отремонтировать хоть какую-нибудь комнату, и избавиться от омерзительной духоты старости. Их жадность можно оправдать только тем, что когда-то наша семья была на грани нищеты. Но времена бедности давно прошли, появились новые возможности, а доходы возросли… Никогда не пойму, что им мешает.
Поэтому, уезжая отсюда три года назад в университет, я поклялся, что больше никогда не вернусь в этот проклятый дом, навевающий столько неприятных воспоминаний. Но не зря говорится: никогда не говори «никогда». Вчера, после многолетнего молчания, мне позвонил отец и сообщил, что бабушка при смерти. Доктор предполагает, что она не доживет и до конца этого месяца. После услышанного я очень долго не мог прийти в себя. Ведь она была самым светлым человеком. Невозможно представить нашу семью без нее. Бабушка относилась к женщинам-титанам, и, казалось, ее уж точно никогда не коснется смерть. Но ничто не вечно, к сожалению. С этим нужно смириться.
Дойдя до порога особняка и печально взглянув на засохший сад, я постучал по огромной двери стальным кольцом. В ответ послышалось глухое эхо, после чего дубовые створки тяжело открылись, и передо мной предстал Филипп — наш старый дворецкий.
— Господин Энтони! Прошу, заходите, — уставшим голосом пригласил он, открыв путь в гостиную.
Я зашел внутрь и сразу почувствовал неприятные ощущения, знакомые еще с детства. Мрачная атмосфера этого дома всегда действовала на меня удручающе.
— Как раз начался ужин. Идемте, — монотонно сказал Филипп, и я послушно последовал за ним.
Идя по коридору, я припомнил тех многочисленных разодетых слуг, каждый из которых занимался своей обязанностью. Теперь же казалось, что в доме нет ни одной живой души.
— Ты работаешь один? Где же вся прислуга?
— О, нет. Просто, все в трауре… Никто не может сейчас нормально работать.
— Бабушка ведь еще не умерла, а ее уже хоронят.
— Ох, господин Энтони, доктор сказал, что ее состояние резко ухудшилось. Старость, понимаете… — после этих слов на его морщинистом лице появилось страдальческое выражение. Бедный Филипп… Он был преданным, истинным дворецким, и наверняка ему тяжелее всех…
Мы подошли ко входу в столовую, и Филипп аккуратно открыл дверь. В комнате сидела вся семья, то есть то, что от нее осталось: мой отец — Джонатан, мать — Луиза, Эмили — моя младшая сестра, Даниэль — ее муж, Чарльз — дядя, и, конечно, мой старший брат — Ричард.
И только сейчас, снова встретившись со своей родней и увидев их недовольные лица, я вспомнил, что не возвращался домой не только из-за пугающей атмосферы, но и из-за семьи. За несколько лет проживания в университете я совершенно забыл тяжесть наших отношений.
Ричард Оллфорд — мой враг номер один. Наша вражда с ним зародилась еще с младенчества, начиная с поломанных игрушек и заканчивая драками. Сначала родители предположили, что это просто детская ревность с моей стороны, ведь Ричард старше всего на три года, и просто не придавали значения нашей вражде. Но чем взрослее мы становились, тем хуже становились отношения. Его беспрекословная уверенность в себе и маска «важной персоны» всегда до тряски раздражала. Также Ричард уверен, что лучше меня во всем. Я не спорю, но так яростно это доказывать… Чтобы подчеркнуть свое превосходство, в школе он соблазнил мою девушку. После чего между нами разразилась жестокая драка, и, в конечном итоге, все закончилось непростительной обидой. Наши отношения после произошедшего ни на йоту не улучшились, даже наоборот. А когда я уехал, то порвал с ним всякую связь. Мы с Ричардом больше похожи на кровных врагов, чем на братьев.